Чтение онлайн

– Так что там с условиями? И при чем тут вы, вы же не жандарм?
– спросил Ульянов, привычно перекрикивая рев и лязг. Восточный красавец залился примечательного оранжевого оттенка румянцем.

– Я следователь по уголовным делам... перевелся недавно. Мне приказали сфабриковать дело - я ушел.
– Тут он запнулся и дернул головой, на этот раз - не от тряски или грохота. Видно, обнаружил какое-то неприятное для себя совпадение. Ульянов даже догадался, какое. Сначала дать всему вокруг дойти до края, а потом отряхнуть прах ног - и прочь из места сего...
– Я занимался Рыжим по полицейской линии!
– Собрался и продолжил. Не безнадежен.
– И меня поставили на него же по политической. Там долго объяснять, но в два года его на улицу вышвырнули, зимой. Вы танкист - клаустрофобию знаете? Ну, вот у него. И еще холод и темнота. Я сказал - можно в карцер ненадолго, просто нервы потрепать. На грани - но в рамках. А его на всю ночь в морозильник без света, в пенал. Он там стихи читал. Хорошее попадалось.

В машине произошли ожесточенные прения между гражданскими лицами. Ульянов не вслушивался. С девяти часов, со входа в город, в голове начался ледоход. Глыбы, бревна и камни налетали друг на друга. Аспирин не помог. Советчик устал огрызаться на воспитателей, обиженно спрятал нос в воротник. Подполковник сложил руки на коленях, прикрыл глаза - веки казались горячими, - еще раз пережевал услышанное. Скорость движения машины стала вдруг раздражать.

Мысль о том, что подвернуться каким-нибудь уголовникам или чьим-то недобиткам будет еще глупее, не помогала. Подполковник Ульянов не стал бы договариваться с Лихаревым; не из патриотических чувств и не из брезгливости. Просто бесполезно. Как выразился господин директор Рыжий - "у него ничего не получится". А вот мальчишка, штатский, мелкий жулик, который продал Канонира за свой интерес, за свою версию домика с садиком и пообещал поддержку умеренной части комитета, завоевал доверие без усилий.

Въезжать в родные пенаты на носилках генерал-майор отказался. Ульянов его понимал. Удивляло другое - на незадачливого ренегата Нурназарова Парфенов смотрел, как на любимого сына-отличника, от предложенной руки не отказался. Сложности жандармских отношений, впрочем, подполковника не очень волновали. Выпустить господина... господина Рыжего - нету никакого Лихарева и не было никогда, - отдать его господину Штолле, Зайцев распорядится о машине в полк, - и все. Забыть. Забыть.

В здании, на диво, царил порядок. Никакого переполоха. Хотя нет, вот - лампочка над дверью в подвал перегорела. Ульянов первым спускался вниз, во тьму, за ним - Штолле. Жандармы отстали еще снаружи. Получить пулю от кого-то не по разуму ретивого он отчего-то не боялся - и не ошибся. Никакой охраны там и не было, зато горел свет и сидел одинокий унтер-офицер при газетке с головоломками и стакане кипятка. Электрический чайник торчал из-под стола.

Увидел старшего по званию, хоть и армейского, вытянулся во фрунт.

– Где у вас тут Рыжий Владимир Антонович?

– В сто первой, как положено, Ваше...

– Открывайте.
– Замешкался все же.
– Открывайте. Я - командующий военным округом и военный комендант города.

Унтер-офицер, этакие "два рациона", двигался размеренно, но без вызывающей медлительности. Отпер ящик стола, вынул ключи, поглядел на часы, сделал пометку в журнале. Ульянов одобрил: порядок; Ульянов вскипел внутри себя. Шаги, щелчок замка: математик Штолле.

Тяжеленная крашенная серым стальная дверь плавно открылась. Холодом изнутри не повеяло - лицо еще помнило мороз улицы. Потянуло сквозняком, пылью, безжизненностью. Темнотой. Темнота пахла инеем. Хотелось еще аспирину.

Унтер-офицер вытащил наружу что-то, очертаниями мало похожее на человека, а когда оно было аккуратно опущено на пол, то показалось особо крупным рыже-коричневым сусликом в спячке. Твердое, безжизненное, округлое. Через мгновение Ульянов все-таки различил в суслике контуры человека, свернувшегося в позу зародыша, да так и закоченевшего. Рыжее - это была кровь.

Он просто никогда раньше не видел пыльной засохшей крови. Грязную - видел, а пыльной - да еще на таком фоне - не доводилось. Вот и ошибся. Из-за холода, видимо, лицо арестованного не очень опухло, хотя форму слегка потеряло - будто кто-то со злости несколько раз стукнул куклу молотком. А еще это было совершенно чужое лицо. Незнакомое. И вообще лежавший перед ним некрупный, астенического сложения человек мало походил на директора Рыжего.

Вот так, - рассеянно подумал Ульянов, - ему и удалось убедить всех, что Рыжий и Лихарев - разные люди. Они, и правда, совершенно разные.

– Он жив?
– спросил Штолле.

– Дышит, - ответил унтер-офицер, прищурился на математика и с обращением не определился.
– Застыл только.

– Здесь есть врач?

– Есть, ваше высокоблагородие, как не быть. И врач, и лазарет.

– Быс-стр-ро!
– рявкнул Ульянов.
– Бегом! Носилки и пр-рочее!..

Господа жандармы выбрали ровно сей недобрый час, чтобы войти в подвальное помещение.

– Приличные стихи, да?
– поинтересовался Ульянов.
– Штабс-капитан, отдайте господину генерал-майору его оружие. Или ваше. Не суть важно.

Парфенов смотрел не на него, а на дверь камеры, будто впервые увидел.

Сыщик оглядывал подвал, тело на полу, присутствующих, растерянно хлопал глазами и менял все цвета побежалости. В его хамелеоновом ошалении Ульянова что-то смутило, но в голове вертелись слова "надлежащий присмотр... надлежащий", и он мог бы спросить у Парфенова, это ли пример надлежащего присмотра, так ли он выглядит, таков ли обычай хваленой питерской жандармерии, которая столь гордилась чистотой рук, так невыносимо надменно взирала на армию, но не стал. Время замедлилось, как в синематографе, и сам он себя чувствовал героем фильмы - рассчитанным, сыгранным движением развернул Парфенова за плечо, толкнул внутрь, сказал: "Я бы на вашем месте..." - и захлопнул дверь.

– Синие тяговые подстанции привела в чувство еще старая администрация, - говорит Анатолий.
– Зеленые - мы, в рамках всяких местных инициатив... это средство сдерживания было, привлекать людей к какой-то работе за хлебный паек. В общем, там, где не пострадали пути, можно пускать трамваи. Провода много где повреждены - лед, но их можно заменить в течение недели. Так что хотя бы пока будем сселять людей, городской транспорт продержится. Потом придется сокращаться, но несколько веток мы сможем сохранить, пока не восстановим ГЭС или не переделаем тепловые под торф.

– Когда можете запустить первую?
– спрашивает краснолицый штабс-капитан.

– Сказал бы - сегодня, но мы устали, ваши люди устали, половина специалистов неизвестно где - у нас есть адреса и списки, но мало ли кого где застали вчерашние события. Так что завтра. Торф, кстати говоря, будет узким местом. Мы можем переделывать машины под газогенераторы - в тех же мехмастерских, но лучше под торфяные брикеты, чем под дерево, а это значит - торфоразработки и мобилизация...

Реформатский слушал вполуха - это все он уже знал. Транспорт, подселение, канализация, канализация обязательно до весны, потому что дизентерия и тиф, ослабленное население... пайки и трудовая мобилизация. Но это - когда сселим и проведем нормальный обсчет. А пока что хлеб должен хотя бы поступать бесперебойно, и кто-то должен этим заниматься.