Чтение онлайн

То есть, нашли, конечно, и того парня, который около полуночи на красной «девятке» — «Жигулях» стоял у Дома офицеров, ждал своего друга, ходившего в «круглосуточный» киоск покупать сигареты. Да, они спешили, они «рванули» с места, так как надо было ставить машину в гараж, время было позднее. Да, в руках приятеля был «продолговатый предмет» — блок сигарет… Нет, никак выстрелов в сквере у Дома офицеров они не слышали, лежащего у клумбы с цветами милиционера не видели. На часах в машине было ровно половина двенадцатого, водитель это хорошо помнил, потому что спешил поставить отцовскую машину.

Похоже, что эти парни уехали от Дома офицеров минут за пять до того, как преступник зашагал к сидевшим на лавочке милиционерам.

Позвонила молодая девушка, сказала дежурному по УВД, что они с Вадиком, ее другом, видели около полуночи двух парней, которые бежали через сквер к остановке троллейбуса. Да, они сели в троллейбус, уехали в сторону железнодорожного вокзала…

Пошла в дело и эта информация.

Были опрошены все водители троллейбусов и автобусов, работавшие на линии в это время, а также отозвавшиеся на телепросьбу пассажиры.

Звонила и пожилая пара из дома, расположенного рядом с кинотеатром «Юность». Услышав выстрелы в темном сквере (у них был открыт балкон), оба супруга вышли на него, постояли. Видели кого-нибудь? Да, видели. Буквально под балконом у них прошла смеющаяся парочка (молодые люди держались за руки), потом на большой скорости промчалась черная «Ауди», потом прошагал военный (он держал фуражку в руках), а минутой позже, по той стороне улице, — парень с сумкой на плече… Но именно об этом парне супруги смогли рассказать меньше всего. Они даже заспорили между собой: была ли у него все-таки сумка на плече или нет? И вышел ли он из сквера или шел мимо по улице?

Милиции эти сведения почти ничего не говорили, во всяком случае, не более, чем о влюбленной парочке или парнях в красной «девятке».

Все проверки заходили в тупик.

У потенциальных преступников, которые могли бы замочить милиционеров ради оружия, оказывалось железное алиби.

Был объявлен федеральный розыск бандитов без примет и каких-либо паспортных данных, но имеющих на руках два «Макарова» с такими-то номерами…

Оружие рано или поздно должно было заговорить.

Лежа на диване в тещиной квартире, Койот со всем вниманием и профессиональным теперь интересом смотрел телевизор. Серьезно, без какихлибо ухмылок и злорадных хмыканий он выслушал генерала Тропинина. Понял: раз выступает сам начальник УВД и говорит откровенные вещи, значит, зацепок у милиции в самом деле никаких.

Похвалил себя за отлично исполненный замысел.

Вот что значит хорошо все продумать и тщательно подготовиться!

Внимательно посмотрел и на фотографии убитых им милиционеров. Интересно. Там, в полумраке сквера, лиц милиционеров он не разглядел как следует. Не приглядывался и в те вечера, когда выслеживал. Лица ему, в общем-то, были ни к чему. Ему нужны были пистолеты.

На экране держали фотографии довольно долго, чтобы телезрители получше запомнили. Дикторша за кадром печальным голосом сообщала их анкетные данные, рассказывала, какие это были хорошие ребята и верные стражи общественного порядка. Говорила, что у них остались маленькие дети, семьи без кормильцев. «Подлая рука убийцы преждевременно оборвала их молодые, нужные народу жизни!» — с пафосом закончила она, и Койот мысленно с этой беленькой дикторшей согласился. Конечно, убивать из-за угла, то есть из сумки, неожиданно, в упор — подло, что тут спорить?! Но как иначе он мог завладеть оружием милиционеров?

Теща — грузная, рыхлая, сидевшая тут же, в комнате, в глубоком продавленном кресле, завздыхала:

— Что делается-то, а?! Таких молодых, здоровых парней и за какие-то поганые пистолеты убили. Найти бы этих извергов и при всех на площади Ленина расстрелять. Или на руке повесить. Немцы вон в войну вешали наших, городских. Я соплюшкой еще была, но хорошо это помню. Неделю какой-то мужчина на руке Ленина висел. Зимой дело было, в сорок третьем. Холод собачий, одежка плохая у нас, а мы все равно бегали смотреть. Да и велели они, немцы, чтобы мы глядели. Пугали.

— А за что они его? — ровно спросил Павел.

— Они ему на грудь дощечку повесили, мол, помогал врагам рейха. А что да как — что мы, дети, могли знать?!

— Охраняли его, нет?

— Нет, никто не охранял. Висел один, ветром его качало…

— Ну и что, боялись?

Теща покачала головой.

— Это только злобу к немцам вызывало. Народ молчал, конечно, никто там на площади у повешенного не выступал, но каждый про себя думал: скорей бы Красная Армия пришла да вас, извергов, тут бы и вздернула… Вот и этих бы мерзавцев, что милиционеров поубивали, вздернуть бы. На площади, на столбах. Другие бы подумали.

— Какая вы кровожадная, Вера Ивановна! — Павел усмехнулся. Сел, потянулся к пачке сигарет. — Я и не знал. Их, ментов этих, за что-то ведь наказали, не просто так — подошли да и постреляли. Они насолили кому-то, не иначе. Может, кого побили сильно…

— А! Кого они там побили. — Теща махнула рукой. — Шпаны слишком много развелось в городе, вот что я скажу. Жить стало страшно. После войны, помню, хоть и город был разбитый, и жили все бедно, а ходить по ночам не боялись. Ночьполночь, идешь себе спокойно. Я вон со второй смены с завода пешком, считай, полгорода вышагивала. Работала на шинном, контролером, а жили тут, в подвале — дом-то немцы весь разбомбили. А порядок был, Паша. Сталин страну в руках держал, боялись его все. В том числе и уголовники. Даже почитали его. Кто-то нам рассказывал, не помню уже кто, что одного бандита расстрелять хотели, а он на груди портрет Сталина выколол и потом, при расстреле, рубашку, значит, разорвал на груди и кричит: «Стреляйте, гады, в товарища Сталина!» Его и оставили в живых, на Беломорканал направили.

Павел невольно засмеялся. Теща — наивный, конечно, человек. Кто там смотрел на эти наколки? Миллионы зеков положили. И на том же Беломорканале.

Он вышел на балкон, закурил. Балкон маленький, на двоих, не больше. И вид с него унылый: мусорка с переполненными баками, драные кошки на кучах неубранных отходов, какие-то ящики, доски…

Глянув на сараюшки, тут же перенесся мыслью в сарай отца, где лежали у него обрез и «Макаровы». Койот не был там с той самой ночи, страховался. Подумал сейчас, что милиция, в принципе, могла нагрянуть и к отцу, все ж таки урка в прошлом, на учете, не иначе. Хоть и не значилось за ним сейчас никаких дел, а все же.