Чтение онлайн

За окнами стоял чистый, набело замороженный день. Река, туго спеленутая ледоставом, лежала за окнами, исписанная полозьями саней. Деревенская ребятня звенела на скате, барахтаясь в снегу. Дальние оснеженные сосняки четко рисовались за синими сугробными луговинами. Одинокая черная ворона косо летела с того берега на этот. Федор видел за окном и Марию, что ладно и сильно управлялась вилами возле стайки. В белом ошалке и распахнувшейся шубейке она была все-таки хороша. Лицо ее зарумянил мороз, иней осел на широких, все еще черных и густых бровях. Мария задавала корове сено и что-то неслышно говорила ей одними губами. И стройность в ней еще сохранилась, особая бабья стать, и не портила ее шубейка, да и сапоги, грубые, мужицкие, под самые коленки, тоже не мешали проглядыванью этой последней, быть может, стати.

Федор невольно любовался Марией, а потом так же невольно вспомнил Полину. Махонькая, худенькая, она стояла перед ним, намного уступая ему в росте, и видел Федор в платьевом разрезе ее уставшую кожу, провисшие груди, неясный контур оплывших бедер, высоко заполнявшийся подол и полноватые ноги в самодельных вязаных чулках и пересохших за ночь латаных-перелатаных ичигах…

Хлопнула дверь, и еще с порога спросила с улыбкой в голосе Мария:

— Подглядываешь? И чего углядел?..

Он виновато повернул голову.

— Собрался уже… Уходить мне пора. Дела здесь есть, да в райцентр потом…

— Опять пешком пойдешь?

— Ага. Я к ходьбе привыкший, да и по дороге есть об чем думать…

— Это об чем же?

— Об разном… Я вот тебя спросить желаю…

— Спрашивай… — Мария подошла к нему. — Жду…

— Кланька-то не растреплется?

— А-а… боишься… Да нет… Я ей язык быстро укорочу. Еще чего сказать хочешь?

— Дак ить вот ить… Вроде все.

— Тогда я тебя спрошу об одном… Только ты мне по правде ответь, ладно?

— Ладно.

— У тебя с Полиной когда… чего было?

— А што?

— Да так… интересно… Васька-то от кого был… покойный?

— От Ефима…

— Правду говоришь?

— Правду. Ефимов это сын был.

Мария обняла Федора, прислонилась к его груди. От нее пахло холодом, сеном, коровьим навозом.

— Прости меня, Федор… Прости…

— За што, Мария?

— Понимаешь… тогда… я эту напраслину против тебя с Полиной пустила…

Федор оторопел.

— Ты?!

— Я, Федор… Люб ты мне был страшно… Прости меня…

— Да ты знаешь кто? — враз освирепел Федор. — Да ты же эта… Как ты могла такое, а?

Мария устало присела на табурет.

— Не знаю… Так вышло…

И тогда Федор рывком переместился к двери, сорвал с гвоздя куртку, пнул ногой дверь, вышел было, но остановился и в клубящемся парном воздухе прокричал:

— Было у меня с Полиной! Было! Только не тогда, а прошлую ночь! Поняла?!

— Одного я понять не могу, серый, — говорил Ефим, обращаясь к Гаденышу, — какого ты хрена возле людей ошиваешься? Ну, в самом деле?..

Ефим вкусно провел языком по всей длине цигарки, довернул бумажку, придавая ей тугость, и закрутил верхний конец наподобие шильца. Поглядел, довольный, на работу и только после полез за спичками.

— И што характерно, в лес не уходишь… А в лесу, сам понимаешь, дом твой, свобода твоя разная… А? Среди человеков, конешно, тоже бывает… то отобьется который от общего, то обратно примкнет… Но тебе-то — ну, никак в ум не идет, — тебе-то уж чего на нашу породу равняться? Не пристало. У тебя своя программа. У людей опять же своя… По разной тропе мы идем друг дружке навстречу… Отсюда мораль — ты волк… Хотя, конешно, в каждом из нас свой серый сидит… Но в тебе-то уж никак навроде человека не имеется, а? Это уж точно. Вот мы и должны, значит, хитрить — кто кого… Я, к примеру, на твою родню катушки мастак делать… А ты возле меня лежишь счас, щуришься, хотя, обратно, должен бояться меня, как черт ладана… А тут на тебе — живешь… Интересно. Наши-то, брат, волки, которые в нас сидят, сколь их ни ублажай, чуть што — наружу выскакивают, и уж их-то никакими ловушками не пымаешь…

Гаденыш приподнял морду, облизнулся, смахнув иней, и снова вытянул ее, положив на лапы. Он слушал Ефима — это выдавали уши, что нет-нет да и натаращивались, — чутко ловя Ефимовы интонации.

А ранний еще день бил светом, и в каждой снеговинке, прошитой утренним солнцем, казалось, хранился особый свой излучатель — вокруг все искрилось, кололось свежей морозной ясностью. Ефим сидел на очередной березовой кочерыге, которую еще не одолел колуном, и передыхал, попыхивая синим махорочным дымком. Он уже достаточно натрудился с рассвета, накрошив кучу дров, но все не мог оторвать себя от нравящегося ему заделия: спорить с чурбаками, да которые еще посучковатей, Ефим любил и умел.

Вышла на крыльцо Полина, на мгновение ослепилась и плотнее прижала к себе ржавый чугунок, в котором задавала еду волку. Привыкнув, она, не обращая на Ефима внимания, опустилась к Гаденышу, поставила перед ним чугунок, посмотрела на него и опять скрылась в избе. Волк встал, осторожно понюхал воздух, идущий из посудины, заметно затрепыхав ноздрями, сунул неспешно в дымящееся отверстие морду и вдруг жадно зачавкал, приседая в такт глоткам.

— Во-во, — комментировал Ефим, — жрать из посуды обучился… Того и гляди, скоро тебе штаны понадобятся… телогрейка, шапка… И рукавицы. Гаденыш ты, однако, и есть… Ишь жуешь, не жуя.. Конечно, устроился ты неплохо. Завтрак, обед, ужин — красота! Не жись у тебя, малина… А то бы бегай по лесам, хоронись. Обротала тебя баба-то моя… Обротала… Откуда чо только берется? Чем ты ей отплачивать будешь, а?

Гаденыш доискался в чугуне до кости, выудил ее и, просунув между лапами, скрежетнул клыками.

— Скребешь? Ну-ну, скреби… А вот кто нам посля кости таскать станет? Не знаешь?

Гаденыш обернулся к Ефиму и коротко стрельнул в него глазом. Ефим, поплевав на ладони, взял колун, выбрал на чурбаке одному ему понятную точку и с размаху, с кехом всадил в нее инструмент Чурбак отозвался стеклянным скрипом и лопнул.

— Вот, брат, учись. Главное — во всем точка… Попадешь в ее, все развалишь. Кто-то в мою точку точно угадал…

Ефим снова взмахнул колуном и дальше уже воевал с дровами долго, с наслаждением, пока не запотело его сухое, с редкими рябинами лицо. Гаденыш тем временем начисто высушил чугунку, и она, схваченная холодом, несколько раз зацепила его за язык. Под конец волк обозлился и откатил посудину толчком лапы. Теперь он лежал сытый, с разбухшим животом.

Закончив колоть дрова, Ефим стаскал их в поленницу и, довольный, подошел к крыльцу.

— Ну вот. Дело сделано. А теперь ты меня послушай. Я пока махал колуном, чего надумал. Дед Парфен сказал мне, што на Перехвате твои племяши разгулялись. Так вот — а почему бы нам с тобой, Гаденыш, в кантракт не вступить, то исть не сходить к ним нынче в гости? Глядишь, и с грошами будем. За вашего брата еще хорошо плотят. Как ты на это, а? Раз уж ты зачеловеченный такой, значит, пособляй человеку. Там и проверим друг дружку, кто и чего стоит… Годится? Ну, тогда я пошел волчью дробь катать… Знаешь, што это за штука? Счас узнаешь…