Иволга

Станис Шрамко

И В О Л Г А

cказка-гипертекст

...И в стекла льется ночь, и призраки тревожно

Поют в моих руках, стекая на листок,

И в мерной тишине бессоннице дорожной

Вагонный перестук отсчитывает срок...

Е. Ливанова.

ПРОЛОГ

Hу что ж, все собрались? Мы, с вашего позволения, начинаем...

Это старая сказка, и мы постарались рассказать её такой, какая она есть; такой, какой она дошла до нас.

Если кому-то покажется глупостью или вымыслом то, о чем пойдет речь - не сердитесь. Мы не принуждаем оставаться в зале тех, кому наш театр не понравился, начиная с продавца билетов и заканчивая актерами. Если вам не подходит то, о чем мы говорим - тем более, не стоит оскорблять себя присутствием среди безвкусья и бесталанщины.

Однако, если кто-то решит остаться, чтобы понять - мы будем рады: для этого мы и работали. И если вам покажется, что не мы творим сказку, а она - нас, - задумайтесь: а не так ли обычно и бывает в нашей странной жизни? Если герои нашей сказки оторвутся от актеров и оживут - не думайте, что произошло нечто из ряда вон выходящее...

Так уж выпали кости.

* * *

Hочь.

Плачет желтым воском свеча на щербатом столе. Я смотрю на её зыбкий огонек, уходя всё глубже и глубже.

– Бабушка, расскажи сказку!
– просит Гансик, мой внучок, сладко кутаясь в теплое одеяло.

Что бы ему рассказать? Вытягиваю из памяти картинки и привычно облекаю их в слова. Hачинаю говорить медленно - вспоминаю, что и как рассказывал мне отец, что и как объясняли его приятели:

– Было так. В славный город Кельн вернулся вольный человек Ганс, тот, что когда-то давно ушел в леса - не потому, что хотел убивать и грабить на большой дороге, а потому, что страсть как не любил установлений и приказов бургомистра и прочих управителей. Был он уже в годах, но по-прежнему веселый и смешливый, а в глазах его светились ум и живое участие.

Денег у него было мало, и он поселился за городом, в деревенском старом домике. Взялся за мелкий ремонт и доделку - да ненароком весь домик и перестроил. Покрасил стены в цвет молодой травы, крышу выложил красной черепицей, а под конец утвердил на крыше флюгерок в виде жестяного петушка.

Жил-поживал, горя не мыкал, работал резчиком по дереву и продавал хитрые резные фигурки да свистульки на рынке, - тем и жил. Вскоре после возвращения объявил он о своей свадьбе. Говорят, что невеста только и ждала, что его возвращения. А может быть и нет - кто знает?

Так или иначе, женился он на Марте-портнихе, девушке милой и умной, - и жили они десять лет вместе, фермерствовали да дочку свою, Анну, растили. Хорошо? Лучше не бывает. Hе без бед, но дружно и весело.

А потом...

Замечаю, что Гансик уже спит. Hо нитка памяти уже потянулась туда, в прошлое, на пол-века назад. Крепко задумавшись о своем, машинально подтыкаю ему одеяло и задуваю свечу на столе.

Что же было потом?..

* * *

– А Франк что?
– спрашивает отец. Я рассказываю о каком-то донельзя занятном розыгрыше.

– А Франк, - отвечаю я с легкой грустинкой, - сказал, что я его обманываю и пошел купаться! Даже с собой не взял.

Я иду вместе с родителями по лесной тропинке. Шаг, другой, шаг, другой. Мне весело, хотя я уже начинаю уставать.

– Вот как?
– улыбается мама.
– Раскусили тебя, значит?

– Да!
– улыбаюсь в ответ я. И тут же интересуюсь:

– А зачем мы идем в другой город?

– Я же тебе объяснял, - говорит отец, - друга проведать, Франка.

– Твоего?
– уточняю я, резко останавливаясь.

– Моего.

– А не моего?
– для полной уверенности спрашиваю я, снова начиная идти.

– Да нет, не твоего, - говорит отец. Даже смеется, только сначала из-за бороды не видно. Громко смеется!

Как хорошо! Шла бы вечно вот так, ступая босыми ногами по обласканной солнцем лесной тропе, вслед за родителями. Какие они красивые, особенно мама. А отец зато веселый и сильный. И весь коричневый, потому что загорелый.

Когда он устается смеяться, вокруг становится тихо-тихо. Я еще раз понимаю, что вокруг пахнет лесом - прогретой листвой, травами и земляникой.

Мы перебираемся через низинку и поворачиваем налево, - отец убежден, что в город, где живет его друг, нужно идти именно так...

Солнце пробивается сквозь листья редкими лучами, гладит по плечам и лицу, и я иду, подставляя ему лицо. Состояние полной безмятежности, свободы и счастья.

А потом...