Чтение онлайн

Полинка же Курепе отказала:

— Прости, Демьян Фролович, но я у Сусаниных прижилась. Никуда больше не пойду.

— Да я тебя и с дитем возьму. Ничем не обижу. Вновь за свою любимую работу примешься. Это тебе не за прялкой с куделью сидеть. Не для того тебе руки дадены.

Но Полинка ни на какие уговоры не поддавалась. И все же земский староста, обладая в городе большой властью, держал в уме и другие резоны, но применять их не довелось: идти против воеводы он не захотел.

Наумов же как-то спросил:

— Кто это Полинку пригрел?

— Ивашка Сусанин.

— Кто такой? Что за человек?

Курепа поведал, и тотчас изумился ожесточившемуся лицу воеводы.

— Первым слугой у Сеитова был?! Да как же ты раньше меня о том не оповестил?

— Так мало ли кто у воеводы служил. Мне и не к чему, Иван Семеныч, — развел руками староста.

— А откуда сей Ивашка в Ростов заявился?

— Даже в тюремных колодках не отвечал. Одно твердил: владыке Давыду скажу. А владыка ныне далече, где-то в опальной келье нудится.

— И без Давыда всё изведаю… Винцом Ивашка пробавляется?

— В лежку у кабака, кажись, не видели. Но какой мужик винцо не уважает? Еда да баня, кабак да баба — одна забава.

На другой день в слободку, что во Ржищах, к Иванке, изрядно прихрамывая, подошел долговязый мужик с холщовой сумой за плечами. Иванка только что вывел лошадь на межу и присел на молодую травку перекусить.

— Никак пашешь, милок? — спросил мужик. Был он в затрапезном зипунишке и в лаптях. На голове — вылинявший войлочный колпак, в правой руке — посошок.

— Пашу, — немногословно отозвался оратай.

Мужик зоркими глазами окинул вспаханный загон.

— Добрая пахота. Сразу видно толковую работу. Вот и я когда-то крестьянствовал. Походил за сошенькой. Ныне же и двух сажен не пройти.

— Чего ж так?

— С ногой хворь приключилась. К знахарке ходил, да всё ее снадобья пошли не впрок. Уж так отчаялся!

— Не всякая знахарка исцеляет. Другую поищи. Надежду не теряй.

— Да всё так, милок. Пока хворый дышит, он надеется… Посижу с тобой, милок, и мне пора перехватить.

— Чего с сумой-то? Аль странствуешь?

— Нужда довела. Какому барину убогий мужик нужен? Вот и ковыляю по городам и весям. Больше люблю в деревеньках останавливаться. И где я только не побывал… Хошь из скляницы глотнуть? Не побрезгуй.

— Чего ж не глотнуть? Не пить, так на свете не жить.

— Золотые слова, милок. Я не скряга, хоть до донышка пей.

— Благодарствую.

Иванка отпил треть скляницы и потянулся к ломтю хлеба. А мужик довольно огладил длинными перстами окладистую бороду. Изрядно хлебнул детина, разговорчив станет. В склянице винцо не простое, а сорокатравчатое, крепости отменной. Такое винцо любой язык развяжет.

Обождав малое время, мужик молвил:

— Горожанину так не вспахать. Ловко же ты земельку поднял. Никак ране много лет в страдниках ходил. Может, я и бывал в твоей деревеньке. Далече ли?

Иванка глянул на мужика настороженными глазами.

— Окромя Ростова нигде не пахал. Дело не хитрое.

— Не скажи. Мне-то уж лучше ведать. Ростовцы больше всего торговлишкой да разными ремеслами промышляют. Ты ж — пахарь отменный.

Мужик добродушно рассмеялся, шутливо пальцем погрозил:

— Э, милок. Меня не проманешь, хе-хе. Ведаю крестьян. Вечно туману напустят. Ну, да Бог с тобой, пойду и дале по деревенькам. Какой из них поклониться?

— Каждой. Русь на оратае держится.

— Твоей же трижды поклонюсь, и всем твоим сосельникам поведаю, какой ты знатный пахарь. Как деревенька-то называется?

— Ты что глухой? В деревнях не крестьянствовал.

— А тебя, гляжу, и винцо не берет… Дале пойду. Прощевай, милок.

Нищеброд вскинул суму за плечи и поковылял вдоль межи. Иванка проводил его хмурыми глазами. Лицо мужика показалось ему знакомым, хотя он не ростовец: по говору — москвитянин. Странный человек. Ни с того ни с чего принялся вином угощать, и всё назойливо норовил про его, Иванкину, деревенскую жизнь изведать. Всё это, кажись, неспроста.

Наумов же, выслушав «убогого», подумал: коль Ивашка скрывает свое прошлое, рыльце у него в пуху. Всего скорее, он что-то натворил в одной из деревенек, а затем решил запрятаться в Ростове. Земские люди взяли его «за пристава», но выбить из него подноготную не довелось: владыка Давыд к себе забрал и тайну Ивашкину спрятал.

Некогда большой любитель сыскных дел загорелся. В Наумове вспыхнула былая страсть к «выискиванию и вынюхиванию крамолы и измены». Ивашка, доброхот Третьяка Наумова, будет уличен. И сотворено это будет изощренно.

Воевода вызвал послужильцев и произнес:

— Ивашка Сусанин, мнится мне, воровской человек. Он утаивает свою прошлую жизнь. Земские ярыжки ничего не могли от него выведать. Но от меня ему не вывернуться. Завтра, когда Ивашка уйдет пахать огороды, надо схватить мать и дите крамольника. Коль мать начнет запираться, палите огнем малявку. Какая же бабка не пожалеет свою внучку? Опосля и на Ивашку навалимся. На цепь посадим, пса. Вспомним, слуги мои верные, опричные дела!

Послужильцы удалились, а Наумову погрезился Третьяк Сеитов. Какое же унижение довелось от него испытать! Ныне же и сам сдох, и все его доброжелатели будут изрядно наказаны. Здесь — не Ливонская война. Здесь Иван Наумов всему государь.

Поздней ночью кто-то громко постучал в избу. Полинка (у молодых сон крепкий) не проснулась, а вот Сусанна обеспокоено перекрестилась на киот, перед коим слабым огоньком рдела неугасимая лампадка.

— Господи, спаси, сохрани и помилуй. Кого это несет среди ночи?

Поднялась и ступила к почивающему Иванке, тронула за плечо.

— Очнись, сынок… Слышь?

Иванка приподнялся на лавке, а когда стук повторился, встал, молча вышел в сени и откинул дверной крючок.