Иван родил девчонку
Шрифт:
А в музыкальных журналах одна за другой появились статьи двух известных понятливых критиков. «Псевдоискусство и его апологеты» — называлась одна. Так Юрка оказался апологетом. Вторая статья называлась проще: «Опилки!».
И Юрка вернулся к себе в поселок. Работать вальщиком он больше не мог. И стал ходить по окрестным деревням пилить дрова всем желающим. Надо было на что-то жить.
Постепенно он научился сочинять песенки типа: «Калинка-малинка моя». Песни имели успех среди определенной части молодежи. В песенках грезилось, как вырубки зарастают этой самой калинкой-малинкой и вроде бы восстанавливается желанное экологическое равновесие. Ведь не каждому известно, что целый гектар малины, если по большому счету, не стоит одного зрелого кедра. Зато всем известно, что малина — это вкусно.
Кроме того, за песенки набегала иногда неплохая денежка. Очень неплохая иногда.
Так что со временем Юрка снова перебрался в город. Жил безбедно. Он этих песенок в день выпиливал своим лобзиком штук шесть — восемь. Которые — шли, которые — не шли. Которые не шли, подвергались перепилке, полировке-лакировке. И снова направлялись на музыкальный рынок., Со второго-третьего захода удавалось сбывать любую продукцию. Серьезные композиторы не почитали Юрку за своего, а он и не претендовал — пила есть пила. Зато этим серьезным грезилась Юркина популярность.
От сильно творческой жизни у модного композитора однажды разладилась печенка. И он умер в расцвете творческих сил. Хорошо, что не на рассвете, как некоторые. Пожил — дай бог каждому.
Вот тут-то его симфонию и признали вершиной творчества. Правда, на бензопиле играть так никто и не научился. А без пилы симфония не звучала.
МЕДВЕДЬ
Жалкие останки грязного снега редкими каплями экономно сочились с крыш. На ярко освещенных улицах было тесно, сыро и весело. В этот предновогодний вечер люди спешили сделать последние покупки и вовремя попасть домой, они толкались, бросались наперерез машинам, к набитым туго трамваям, переругивались без обычного раздражения, почти любовно.
— С наступающим! — слышалось то и дело. — И вас тем же концом по тому же месту — юмористически звучало в ответ.
На главной площади сияла огнями елка. Лесная красавица имела жидковатый вид, но щедрая косметика из множества разноцветных лампочек, игрушек, горка из ледяных кирпичей, подсвеченных изнутри, фанерные домики и киоски, сделанные по мотивам чего-то определенно народного, — все это успешно компенсировало значительную недостачу хвои и веток.
К елке подошел медведь. Он был лохматый, слезящимися глазами, явно пожилой. Несколько минут он задумчиво постоял, принюхиваясь, pacсеянно колупая желтым ногтем веселенький ледяной заборчик, махнул лапой и подался прочь.
Медведя привела в город бессонница и лютая лесная скука. Еще с осени он долго неприкаянно мотался по лесу, все раздумывая: «Ложиться — не ложиться?» Уже время шло к ноябрю, лес оголился, дни стали совсем короткими, вековой инстинкт постоянно нудил, загоняя в берлогу, а замшелый разум лениво возражал: «А на фига?» И в самом деле, было похоже, что зима в этот раз вообще не наступит. Инстинкт, однако, оказался настырней, и Медведь залег в спячку. Правда, к постройке берлоги он отнесся наплевательски, и затяжная оттепель разбудила его.
Медведь не знал правил уличного движения, и только повышенная бдительность водителей в этот предпраздничный вечер спасла его. Он добрался до тротуара и, облегченно вздохнув, влился в поток пешеходов. Но и здесь его постоянно толкали, наступали на босые ноги, цеплялись за него сумками, коробками, детскими колясками, пока Медведь не догадался, что надо держаться правой стороны.
Возле ярко освещенной витрины его остановил мужичонка, не по-праздничному одетый в фуфайку и кирзовые сапоги.
— С наступающим! — радостно сказал он. — Дай закурить!
— Я не курю, — смутился отчего-то Медведь.
— Ну, тогда дай рубль! — сказал мужичонка, не обидевшись отказу.
— Тоже нету, — совсем грустно ответил Медведь. — Да у меня и карманов-то нету, — добавил он и для большей убедительности провел лапами по тому месту, где у людей обычно бывают карманы.
Мужичонка, увидев, что карманов и в самом Деле нет, удивился:
— Так ты что, выходит, настоящий?
— Фирменный! — пошутил Медведь.
— Из цирка?!
— Из лесу!
— Мать честная! — присвистнул мужичонка. — Ты постой здесь пока. Я все равно рваный стрельну у кого-нибудь, отметим знакомство!
— Да нет, я непьющий, — опять смутился Медведь, — я лучше пойду.
Но мужичонка уже не слышал его. Он ввинтился в праздничную толпу, исчез в ней.
Толпа постепенно редела. Медведь бесцельно брел по пустеющему тротуару, редкие прохожие, занятые своими мыслями, не обращали на него никакого внимания. А Медведь думал, что по этому городу каждый день бродят беспризорные одинокие медведи, и не удивлялся.
Впереди показались двое. Женщина с усталым лицом вела под руку плоховато шагавшего мужчину.
Кто празднику рад, тот накануне выпимши! — время от времени вскрикивал мужчина, норовя упасть, грузно повисая при этом на привычных женских руках. Поравнявшись с Медведем, он резко затормозил, намертво вцепившись в бетонный столб.
— Ты что, медведь? — спросил он строго и подозрительно.
— Да, в некотором роде, — осторожно ответил Медведь, стараясь обойти неожиданное препятствие.
— А вот про меня все время говорят, будто мне медведь на ухо наступил, — угрожающе растягивая слова, заговорил мужчина, — так, может, это был ты? А ну пошли, отойдем!
— Да что вы, что вы, это был не я! — заторопился Медведь. И было видно, что он изрядно струхнул, то есть не то чтобы струхнул, а так как-то…
Но, к счастью, в этот момент женщина отпустила мужчину, мужчина отпустил столб и рухнул ничком на асфальт.
И Медведь заторопился. Уже потом, отойдя довольно далеко, он придумал уничтожающие слова, которые нужно было сказать распоясавшемуся хулигану.
Задумавшись, Медведь чуть не толкнул крупную угловатую женщину, которая, сутулясь, несла две большие, тяжелые, по-видимому, сумки. Наверное, по человеческим понятиям она была не сильно красивой, но по-медвежьим — ничего. И Медведь неожиданно, удивив самого себя, предложил: