Чтение онлайн

Решив наконец проблему престолонаследия в пользу Василия, Иван III счел необходимым закрепить это распоряжение соответствующим образом составленным завещанием — «духовной грамотой». К этому подталкивали и старческие недуги, тяжесть которых великий князь особенно сильно стал ощущать в последние годы жизни. В итоге не позднее 16 июня 1504 года (крайняя дата устанавливается по упоминанию «духовной» в точно датированном договоре сыновей Ивана — Василия и Юрия) Иван составил подробное распоряжение относительно раздела земель и власти после его кончины.

Начало «духовной» дышит сознанием важности момента и смирением перед необходимостью покинуть этот мир:

«Во имя святыя и жывоначялныя Троица, Отца и Сына и Святаго Духа, и по благословению отца нашего Симона митрополита всеа Русии, се аз, многогрешный и худыи раб Божий Иван, при своем жывоте (жизни. — Н. Б.), в своем смысле, пишу сию грамоту душевную. Даю ряд своим сыном, сыну своему Василью и меншим своим детем, Юрью, Дмитрею, Семену, Андрею» (6, 353).

Далее великий князь пунктуально перечисляет владения, права и обязанности каждого сына. (Дмитрий-внук, естественно, не упомянут.) Содержание духовной грамоты Ивана III существенно отличается от завещаний его отца и деда. В ней много принципиально новых положений. Вот что говорил об этом В. О. Ключевский:

«Иоанн в своей духовной дал старшему своему наследнику великому князю Василию важные политические преимущества над младшими удельными братьями. В этом отношении духовная Иоанна есть первый акт в истории нашего государственного права. Политические преимущества старшего сына были таковы: 1) до сих пор все князья сонаследники совместно по участкам владели городом Москвой; Иоанн III предоставил финансовое управление всей столицей, сбор доходов с нее одному великому князю, равно как ему же принадлежал и суд по важнейшим уголовным делам во всем городе Москве и в подмосковных селах, доставшихся в удел его младшим братьям; 2) до сих пор все князья, великий и удельные, били свою монету; по духовной Иоанна III право чеканить монету предоставлено было одному великому князю московскому; 3) до сих пор удельные князья могли располагать своими вотчинами в завещаниях по личному усмотрению; по духовной Иоанна III удельный князь, умирая безсыновним, не мог никому завещать свой удел, который в таком случае переходил к великому князю; наконец 4) по договорным грамотам со своими удельными братьями Иоанн III присвоил одному себе право вести сношение с иноземными государствами; удельный князь мог сноситься с чужими государями только с ведома и согласия своего великого князя. Так московский князь, превосходивший прежде удельных князей только размерами своих владений, теперь сосредоточивал в своем лице и наибольшее количество политических прав. Преемник Иоанна III великий князь Василий был в истории Московского государства первым государем в настоящем политическом смысле этого слова» (104, 88).

Политическая смерть Ивана Великого произошла, по-видимому, несколько раньше, чем его смерть физическая. Последние месяцы жизни Державного были омрачены не только старческими недугами, но и мучительным ощущением утраты той всеобъемлющей власти, над созиданием которой он трудился всю свою жизнь. Придворные спешили занять места вокруг трона молодого «самодержца» — 26-летнего Василия Ивановича. Много натерпевшись за последние годы, тот желал насладиться жизнью. Его долгожданная свадьба в сентябре 1505 года привлекла всеобщее внимание и запомнилась небывалым масштабом приготовлений. Махнув рукой на все хитроумные отцовские планы женить его на иностранной невесте, Василий решил эту проблему «в свое удовольствие». Он устроил грандиозные смотрины невест, на которые было собрано полторы тысячи красавиц со всей Руси. В итоге жених остановил свой выбор на дочери одного из московских бояр — Соломонии Сабуровой. Судя по всему, это было уже вполне самостоятельное решение нового государя.

Московская свадьба беззаботно шумела как раз в то самое время, когда на востоке страны кипело иное, кровавое пиршество.

Казанский хан Мухаммед-Эмин, доселе послушный вассал Ивана Великого, узнав о смертельном недуге своего грозного сюзерена, дал волю давно копившейся в его темной душе ненависти к русским. Он учинил страшную резню живших в Казани русских купцов, а уцелевших продал в рабство диким ногайцам. После этого мятежник поднял знамя войны и, соединившись с Ногайской ордой, в сентябре 1505 года осадил Нижний Новгород.

История казанской войны 1505–1506 годов могла бы послужить отличной иллюстрацией к одному саркастическому замечанию наблюдательного С. Герберштейна: «Таков неизменный обычай московитов — держать все под спудом и ничего не приготовлять заранее, но если приступит нужда, тогда только делают все впопыхах» (4, 173). Нижегородская крепость, уже 17 лет не знавшая ратных тревог, оказалась плохо подготовленной к внезапному нападению. Ее гарнизон состоял из толпы каких-то оборванцев. Посланные из Москвы воеводы (во главе которых стоял князь Василий Холмский, сын знаменитого полководца Данилы Холмского и шурин молодого великого князя Василия), зная о тяжелой болезни старого великого князя, не спешили выполнять его приказание (82, 112). Дойдя до Мурома, они остановились, ожидая вестей о развитии событий не столько из Нижнего Новгорода, сколько из Москвы. Досадуя на то, что им не удалось погулять на княжеской свадьбе, воеводы решили утешиться в Муроме. «…И ту пияху и веселяхуся, а татарове, от Нижняго (Новгорода. — Н. Б.) ездясче до Мурома, волости пленяху и воеводам тем ругахуся» (50, 100). Кажется, Холмский уже не боялся сурового наказания за свою неторопливость. (Впрочем, эта самонадеянность в конце концов и сгубила весельчака. Осенью 1508 года он чем-то разгневал Василия III и был заточен в темницу на Белоозере, из которой уже не вышел (82, 113).)

Между тем татары осадили Нижний Новгород. Город спасло лишь то, что местный воевода Иван Васильевич Хабар Симский догадался выпустить из тюрьмы сидевших там с 1500 года литовских пленников, взятых Даниилом Щеней в битве при Ведроши. Из пятисот пленников-воинов тюремная сырость съела уже двухсот. Оставшиеся триста поклялись верно защищать Нижний Новгород. Симский рискнул выдать им оружие. Литовцы (то есть, в сущности, те же русские) повели дело так храбро и умело, что вскоре татары вынуждены были прекратить осаду и уйти восвояси. За эту заслугу литовцы по ходатайству Симского и по указу великого князя были отпущены на свободу (50, 99). «Они же радостни поидоша восвояси, свободишася горкие смертные темницы» (14, 334).

Ответом на казанский мятеж должен был стать большой поход московских войск на Казань. Однако заниматься этим (причем без особого успеха) пришлось весною следующего, 1506 года уже сыновьям Ивана III. Сам он подступил к той черте, за которой остается все земное…

Кончина Ивана Великого 27 октября 1505 года описана в летописях на удивление кратко и сухо: «Тоя же осени октевря 27 с понеделника на вторник в 1 час нощи преставися благоверный и христолюбивый князь великий Иван Васильевич, государь всея Русии, быв на государьстве великом княженьи после отца своего великого князя Василиа Васильевичя лет 43 и 7 месяць, а всех лет живота его 65 и 9 месяц. И положиша тело его в церкви новой святого и великого архангела Михаила, ея же заложи при своем животе иде же прародители его лежат» (38, 177).

Нет ни упоминания о всеобщем горе, ни похвального слова Ивану Васильевичу. А между тем речь идет о великом князе, которого по справедливости стоило бы почтить приличным некрологом. Ведь «для областей, доставшихся Иоанну в наследство от отца, его правление было самым спокойным, самым счастливым временем: татарские нападения касались только границ; но этих нападений было очень немного, вред, ими причиненный, очень незначителен; восстание братьев великокняжеских только напугало народ; остальные войны были наступательные со стороны Москвы: враг не показывался в пределах постоянно торжествующего государства» (146, 169).

В этом равнодушии к памяти Ивана, возможно, сказалась все та же тайная неприязнь к «государю всея Руси», которой отмечены некоторые летописи. Не склонен был прославлять своего грозного отца и новый великий князь Василий III, успевший в последние годы жизни Ивана отведать тюремных сухарей. Кажется, все вздохнули с облегчением: разжалась взнуздавшая Русь железная рука, закрылся грозный взгляд, заставлявший трепетать всех и каждого.

В «Истории» В. Н. Татищева есть описание последних часов жизни Державного. Не исключается, что оно (как и другие уникальные известия Татищева) заимствовано из какой-то не сохранившейся до нашего времени летописи, которой пользовался первый российский историк. Однако нельзя не видеть в этом описании и некоторых признаков риторического красноречия XVIII столетия: