Чтение онлайн

Его очарование у многих вызывало любовь к нему. Я называла его «моим любимцем».

Я не хотела, чтобы он слишком понимал свое положение, но вместе с тем, я всегда помнила недовольство своего мужа, что ему не прививали навыки управления государством. У меня даже иногда возникала мысль, не этим ли упущением вызваны возникшие у нас в настоящее время трудности.

Поэтому я рассказывала сыну, какие изменения привнесла в его будущее смерть брата.

— Понимаешь, мой мальчик, — говорила я, — ты стал теперь дофином.

Он кивал головой, водя своим пухлым пальчиком по рисунку моего платья.

— А это означает, что ты когда-нибудь станешь королем Франции. Задумайся над этим.

— Я скажу тебе больше, мамочка, — заявил он, — можно?

Я взяла его на руки.

— Что может быть больше, мой любимый? Приблизив свои губы вплотную к моему уху, он прошептал:

— Теперь Малыш будет моей собакой. По-видимому, я прижала его к себе слишком крепко, поскольку он сказал:

— Мамочка, очень хорошо, когда тебя любят, но иногда это причиняет боль.

Я почувствовала глубокое волнение и подумала: «О, мой малыш, как ты прав!»

Жизнь стремительно приближалась к опасной черте. Смерть сына заставила меня временно позабыть об этом, поскольку в те дни, когда горе захватило всю меня, я не интересовалась происходящим вокруг. Но теперь я поняла, что должна думать и о других вещах.

Первое заседание Генеральных штатов происходило в зале «Малых забав». На нем выступили король, Бартен, хранитель печатей, и Неккер. Неккер объяснил заседанию, что оно собрано по срочному желанию короля заявить, что два состоятельных слоя общества — дворянство и духовенство — готовы пойти на великие жертвы в интересах страны. И тут ярко проявились новые настроения в народе. После выступления с обнаженной головой, король водрузил свою шляпу на место. В этот момент, по традиции, дворяне должны были снять шляпы, а представители третьего сословия преклонить колени. Последние отказались это сделать и надели свои головные уборы.

Среди дворян вспыхнуло возбуждение, некоторые из них выкрикивали приказания, чтобы представители третьего сословия сняли головные уборы. Было очевидно, что они решительно отказываются сделать это. Не берусь сказать, что могло бы произойти, если бы мой муж с присущей ему рассудительностью не снял шляпу. Этот жест означал, что все должны сделать то же самое, даже неподатливые представители третьего сословия. Таким образом, казалось, неожиданных осложнений удалось избежать. Однако это символизировало борьбу, которая предстояла между представителями аристократии и духовенства, с одной стороны, и представителями третьего сословия — с другой.

У всех на устах было имя графа Мирабо. По своему происхождению он был дворянином, однако ему пришлось перенести много страданий в детском возрасте из-за своего садиста-отца, который подвергал его избиениям и пыткам и даже отправил в тюрьму. Граф был выдающимся человеком. Встав на сторону третьего сословия, он значительно укрепил позиции его представителей, и очень скоро стало очевидным, что между третьим сословием и остальной частью Генеральных штатов назревает конфликт.

Посланцы третьего сословия выделились в качестве Национального собрания, поскольку утверждали, что представляют девяносто шесть процентов нации. Они начали устанавливать свой порядок и объявили, что выработают новую конституцию, в которой определят, какая власть принадлежит королю.

Герцог Люксембургский в качестве председателя дворянской фракции посетил короля вместе с кардиналом де Ларошфуко и имел с ним обстоятельную беседу.

— Монархия будет потеряна, если Ваше величество не распустит Генеральные штаты, — сказал де Ларошфуко.

Король находился в затруднительном положении. Хотелось бы удовлетворить всех, заявил он.

Он вызвал Неккера, который посоветовал ему действовать в духе примирения. Я была против этого. Что-то подсказывало мне, что Генеральные штаты планируют наше уничтожение. Я была на стороне герцога Люксембургского и кардинала Ларошфуко, которые настаивали на роспуске Генеральных штатов. Депутаты, говорила я, представляют собой банду сумасшедших людей. Мы должны распустить их.

Людовик, как обычно, не мог принять решения. Я видела его колебания между точкой зрения Неккера и моей. Он принял компромиссное решение, заявив, что не будет иметь дел с мятежниками.

20 июня король был на охоте в Ле Бутар, а собрание выразило желание провести заседание. Зал «Малых забав» был закрыт, поэтому депутаты собрались на теннисном корте. Там они поклялись, что не разойдутся до тех пор, пока не выполнят волю народа и не будет дарована конституция.

Это был вызов королю, поскольку король имел право распустить собрание по своему желанию.

Узнав о клятве, принятой на теннисном корте, Людовик по-прежнему остался в нерешительности. На одной стороне были те, кто заявил, что люди, которых называли мятежниками, должны быть удалены с помощью военных, на другой — Неккер, который советовал действовать в духе примирения. Мирабо, представлявший третье сословие, заявил, что Национальное собрание уступит лишь силе штыков, а Жан Сильвен Байи, президент Национального собрания, добавил, что никто не может распустить представителей нации.

Мы не сразу осознали, что это такое — представители народа. Герцог Орлеанский, который добавил свой голос представителям третьего сословия, подстрекал в Пале-Рояле к мятежу и всячески поддерживал агитаторов. Каждый день происходили митинги; каждый день появлялись новые памфлеты.

Слова «свобода»и «народ» обладают магическим свойством. В Версале и во всем Париже нарастало напряжение, повсюду ощущался страх. Мы не могли представить себе, что произойдет в следующую минуту.

Разговаривая со мной, Аксель сказал:

— Вы знаете, что я буду здесь, если потребуюсь.

Возможно, что он в качестве иностранца, который легко общался с жителями Парижа, понимал обстановку гораздо лучше нас. Мы не верили, что монархия зашаталась, не могли допустить это в мыслях, а он общался с толпами народа в Пале-Рояле и слышал различные мнения.

Людовику необходимо было поехать в Париж, чтобы присутствовать на заседании Генеральных штатов. Я беспокоилась, что там может что-нибудь случиться, и не могла простить Неккеру отказа сопровождать короля. Неккера раздражало, что король не следует его советам, и, хотя я специально просила его, чтобы он находился рядом с королем, он не сделал этого. Людовик обладал одним замечательным качеством: храбростью. Я никогда не наблюдала в нем страха. Если он совершал не правильный поступок, что происходило с ним довольно часто, это было не из-за страха. Даже теперь, когда он принял решение быть твердым, я знала, что, если кто-нибудь выдвинет хороший аргумент в пользу изменения твердой позиции, он вновь начнет колебаться. Его беда заключалась в том, что он должен был выслушивать и принимать во внимание мнения разных сторон, а их было слишком много в каждом случае.