Исполнитель
Шрифт:
Впереди уже маячила рощица, и на самом краю её старая одинокая ель, весьма раскидистая, каким и положено быть дереву, выросшему в чистом поле. Очень удачно, подумал рыцарь, извлекая из налучи тугой татарский лук, купленный ещё в Луческе. Попробовал пальцем тетиву. Вот и пришла пора опробовать покупку в настоящем деле.
«У двоих из них самострелы, да не слишком хорошие. А вот у Вараввы тяжёлый русский лук, и у купца тоже. И кольчуги к тому же»
«Кольчуги, это неприятно»
Поравнявшись с ельником, Первей круто свернул в самую гущу. Добравшись до приметной раскидистой ёлки, спешился, осторожно раздвинул густые колючие лапы. Погоня заметно приблизилась, однако не настолько, чтобы опознать его. Да и маневр, совершённый рыцарем, судя по всему, остался незамеченным — очевидно, всадники решили, что едущий впереди одинокий путник продолжил свой путь за поворотом.
Не спеша приладив колчан со стрелами за плечом, он попробовал, не мешает ли черен меча, подвигал стрелы — легко ли выходят — достал одну, с узкой бронебойной головкой. Из укрытия было видно, как приближается разбойный отряд. Вот уже пятьсот шагов осталось… четыреста… триста… двести…
Коротко пропела тетива, и Варавва вывалился из седла, не издав ни звука. Из самого носа у него торчала стрела. Вообще-то Первей метил в глаз, но так тоже неплохо вышло. С почином…
Разбойник ещё падал, а следующая стрела со свистом ушла к новой цели. Попасть в лицо купчины оказалось значительно проще, из-за выдающихся размеров мишени, и единственное, чего опасался рыцарь — одолеет ли стрела толщу рыхлого войлока, играющего роль бороды. Опасения оказались напрасны, купчина утробно хрюкнул и стал крениться, как выкорчёвываемый дуб, опрокидывая заодно и коня.
В ствол ели с тупым звуком вонзилась стрела самострела, вторая вообще прошла мимо в двух шагах — стреляли наугад, в явной панике. Что ж, теперь шансов у разбойничков нет — перезарядить самострел дело не мгновенное…
Однако он недооценил своих противников. Возможно, ребята побывали когда-то в сходных переделках, а может быть, грань близкой смерти обострила их разум, но только они не стали слепо метаться, и не пустились наутёк, как можно было ожидать. Они ринулись в атаку, и один походя выдернул из налучи погибшего предводителя тяжёлый прямой лук — из тех русских луков, против которых устоит далеко не каждая броня.
Они выстрелили одновременно, разбойник и Исполнитель Предначертанного Свыше. И шансы были примерно равны. Время будто растянулось, Первей отчётливо видел, как уходит его стрела к цели, и как к нему самому подплывает, словно снулая щука, едва шевеля оперением, ответная стрела…
Скользящий удар по голове восстановил нормальный ход времени, и рыцарь обнаружил, что разбойников всё ещё четверо. И разделяло их уже каких-то полста шагов.
Ещё никогда ему не приходилось стрелять в таком темпе. Один из нападавших упал в сугроб в тридцати пяти шагах, второй не одолел каких-то двадцать. Третий рухнул совсем рядом. Четвёртого поразить Первей не успел — разбойник дотянулся до него шестопёром, и лук вылетел из руки вместе с оружием врага. В следующий миг головорез с рёвом обрушился на рыцаря прямо с седла, и они покатились по земле, барахтаясь в снегу.
Двое крепких мужчин хрипели, рычали и давили друг друга, как медведи. Меч, притороченный за спиной, сильно мешал Первею, и ещё больше мешал колчан. Наконец ему удалось нашарить пряжку-застёжку, освобождаясь от помехи. В этот момент душегуб ослабил хватку, пытаясь нашарить засапожный нож, чего оказалось достаточно. Локтем в лицо — коленом в пах — рука, неестественно вывернутая, роняет нож…
Некоторое время рыцарь хрипло дышал, лёжа на трупе последнего противника. Сил нет никаких…
«Сил нет, Родная. Укатали Сивку…»
Шелестящий бесплотный плач.
«Ну во-от… Ну не надо, прошу тебя… Ну чего ты? Ну всё же кончилось хорошо»
«Что кончилось?! Где кончилось?! Сколько ещё оно будет вот так вот «кончаться»?!»
Отвечать на это он не стал, поскольку с полным правом счёл вопрос риторическим.
«Ладно, родной мой… прости» — плач наконец утих. — «Посмотри… там… среди этих»
Первей вздохнул, поднимаясь. Вновь надел ножны с мечом, вынул клинок, крутанул в руке.
«Зря он так, купец-то… Ну спросил бы сто, пусть двести даже — я б отдал, нашёл бы… Чудо что за меч»
«Иди уже… чудо»
Обиженный купчина был мёртв — лежал навзничь, как упал, изумлённо тараща остекленевшие глаза на торчавшую из переносицы стрелу. А вот Варавва был ещё жив, и даже в сознании.
— Не минула… стало быть… рука палача…
Первей неловко улыбнулся.
— Я не палач, Варавва. Я Исполнитель.
Санные обозы тянулись сплошной вереницей, так что в хвост одного уже дышали паром кони следующего. Таким же потоком шли и встречные, так что обгонять обозников приходилось по глубокому снегу обочины, а то и по целине. Гнедко потел на совесть.
Издалека по воздуху вдруг поплыл колокольный звон, смягчённый расстоянием, обозники начали креститься, скидывали шапки. Первей тоже перекрестился по-православному, он твёрдо усвоил одну важную заповедь — в чужой монастырь со своим уставом не лезут, и ни к чему навлекать на себя косые взгляды там, где этого можно легко избежать.
А впереди из-за деревьев уже отсверкивал золотом купол собора Святой Софии, главного новгородского храма. По сторонам торной дороги уже появились заборы, какие-то избушки, они становились всё крупнее, обрастали хозяйственными постройками, и сама дорога постепенно превращалась в улицу, с двух сторон зажатую заборами и постройками — это уже пошли новгородские предместья. Теперь Гнедку приходилось пробираться между санями, текущими сплошь в обе стороны, но умный конь уже завидел надвратную башню, в разверстый зев которой и стремились все, и пешие и конные, и прибавил ходу, не обращая внимания на тех несомненных придурков, которые валом валили из этих же ворот навстречу. Глупцы! Ну что может быть лучше конца дороги?
Ну разве что её начало…
— Ну, не знаю, не знаю. Слушай, как тебя по-батюшке…
— Первей Северинович.
— Да, так вот, Первей Северинович. С обозом санным ты, положим, до Колывани дойдёшь. Ну, до Ревеля, то есть. А вот дальше… Зимой морем никто не ходит. Так что придётся тебе в Колывани весны дожидаться где-нибудь на постое. Так уж не лучше ли тут, в Новгороде Великом? Тут и люди свои, и земля своя, и вера опять же… Ты православный, вроде?
— Православный.
— Ну вот. А что там, у немцев — и поговорить-то толком не с кем, душу отвести. Ты в Колывани-то раньше бывал?
— Не доводилось.
— Мерзкий городишко. Зимой особенно. Слякотно, сыро, как северный ветер с моря — хоть из дому носа не кажи, ей-богу. И дома все каменные, серые, мрачные, улицы сплошь камнем вымощены, узкие, что сточные канавы. И немецкие рожи кругом. Одно и хорошо у них — пиво наловчились варить, это да. Бывало, по торговым делам в Колывань попадёшь, так вот сидишь у камина, с кружкой в руке, а ветер в трубе завывает, так тоскливо… Нет, право слово, зимуй в Новгороде, Первей Северинович. Рождество вот на носу, а там и масленица — весело! А весной, как лёд сойдёт на Волхово, немцы сами сюда приплывут, с ними и уйдёшь, ног не натруждая.