Чтение онлайн

Затрезвонили в колокола, и показался отец Аким в новой из голубой парчи с золотом ризе. Неторопливо окунув веничек в никелированную чашу с водой, он начал кропить яблоки и обнаженные головы людей, что-то приговаривая, а любительский хор затянул положенные песнопения.

Хуторяне чинно стояли, наклоняя головы, ловили ладонями капли «святой воды», проводили пальцами по глазам. Но лишь только отец Аким удалился, в ограде поднялась суматоха. Хозяйки хватали платки, блюдечки, проливая мед, роняя яблоки под ноги, и устремлялись к воротам, спеша поскорее попасть домой.

Позади отца Акима, волоча огромную корзину, подслеповатый казачок Пантюшка Безродный выкрикивал сиплым голосом:

— Жертвуйте, христиане, причту! — И яблоки сыпались в корзину.

А на колокольне, дергая паутину веревок, Яшка, Федька и Леон волновали колокола, складными перезвонами разносили по хутору весть о празднике.

Нефед Мироныч возвращался из церкви, как всегда, со своим кумом атаманом и дружески с ним беседовал. Но на сей раз Калина испортил ему настроение, сообщив об участии Яшки в покраже яблок из панского сада: дед Муха утром принес ему найденный в саду Яшкин картуз.

— Так-то, кум. Ты беспременно пройдись по нем вожжиной, чтобы такими делами боле не занимался, — наставлял кума Калина. — Не потерплю, чтоб сыны наши казацкие шкодили в саду их превосходительства! Ну, гульбище — это ребячье дело, а яблоки… Нам с тобой не в похвальбу такие дела. Эта шельма Игнатова неспроста про дядю полковника говорила. Узнают там, в Черкасске, — нам с тобой первыми в ответе быть. Так-то кум. А картуз приди возьми.

— Я с ним погутарю! Я ему покажу и гульбище и яблоки! — бубнил Нефед Мироныч. — Спасибо, что в огласку не пустил, Василь Семеныч.

Нефед Мироныч шел из церкви сердитый, но казаки не обращали на это внимания: он всегда был таким.

— Ну, как косилочка, Мироныч? — по-деловому спросил Калина уже в улице. — Я слыхал, никак косу порвал?

— Порвали, нехристи! Спасибо, другая в запасе была.

Поодаль от них с группой хуторян шел неказистый, низкорослый казачок Пахом. Всю жизнь мечтавший о чине вахмистра и доселе не удостоившийся его, он любил быть среди знатных людей хутора, умел во-время вставить свое слово в каком-нибудь важном разговоре и был признанным компаньоном атамана.

— А ее можно заварить? — подал он голос.

— Ха! — ухмыльнулся Нефед Мироныч. — Отчего же нельзя? У хорошего хозяина задарма ничего лежать не будет.

Атаман ласково похлопал Нефеда Мироныча по широкой спине и подбодрил:

— Завидую я тебе, кум: в гору прешь здорово. Веялочки, косилочка. Гляди, и до молотилки дойдет. А? Молодчина, ей-бо!

У Нефеда Мироныча даже уши покраснели от такой похвалы и заблестели глаза, но он скромно ответил:

— Какие уж там завидки, Василь Семеныч! Веялочки, да хучь бы и косилка — что ж они? Дерево да железо — и все. А хлопот с ними сколько! То закрутил не туда, то открутил не так. Косилка норовистая, как кобыла, прости бог. А ты все один, все сам, в каждую дырку.

— Не сам. Сын и дочка есть. Или просватал Аленку-то? — ехидно улыбнулся атаман, подмигнув Пахому.

— Тут и женихов у нас нету, да и не время еще.

— Ну, насчет женихов — это ты зря, Мироныч, — вставил Пахом. — А Левка чем не жених? На весь хутор парень!

Загорулькин вспыхнул:

— Латок, по-твоему, на своем базу я не видал?

Атаман поддержал Пахома:

— Не-ет, кум. Ты не обижайся, а такого зятя и по ближним станицам не найдешь. Не казак, скажи — это да-а.

— Да они, небось, уж не одну ночку спали не в одиночку, — съязвил Пахом.

Казаки рассмеялись и пошли болтать всякое.

Нефеда Мироныча как гадюка укусила. Все больше свирепея и исподлобья поглядывая то на одного, то на другого, он упорно отговаривался.

— Брехня! — А самого подмывало ответить крепким словцом.

— Какая там брехня, Мироныч! А сам не ночевал по молодости?

— А чего тут такого?

Ярости Нефеда Мироныча не было предела. Приняв этот разговор за намеренное оскорбление, трясясь от злобы, он резко повернул в проулок и, не попрощавшись, быстро направился домой.

Кто-то бросил ему вдогонку:

— Ну, держись теперь, Аленка!

— Ты гляди, кум! — предупредил Калина. — Это так, язык почесать. Не вздумай, гляди, чего! Серчать буду.

За угловым домом гудела толпа молодежи. В кругу их, жестикулируя и гримасничая, что-то рассказывал Федька.

Проходившие старухи ругались:

— Видали, люди добрые, иде жеребцы водютца?

— А ить, небось, еще и не разговлялись, нечистые.

Атаман подошел к хате, и до слуха его донеслось:

— …Ну, Настя это хвать его за пояски да в речку бултых! Это Василь Семеныча, значит. А потом глядит и вот-вот полымем возьмется от стыда, потому у него такая оказия вышла: он, мокрый как суслик, вылез из речки, а штаны…

Калина вышел из-за угла. Ребята притихли, но Федька, не поняв, в чем дело, продолжал свое, стоя спиной к атаману.

— Позакладывало, сукин сын? — крикнул атаман. — Руки по швам, паршивец!

Федька вздрогнул и обернулся. Улыбка исчезла с его лица, глаза испуганно выкатились, руки задрожали и наконец вытянулись по-военному.

Ребята, предчувствуя недоброе, попятились было, но их остановил грозный окрик:

— Не расходись! Какой убегет — сутки холодной!

Калина вздернул бритым подбородком, строго оглядел парней и приказал им отправляться к панскому саду:

— Загородите стенку, да низины обкладете повыше. Да как след чтоб у меня, по-хозяйски, а нет — двое суток холодной каждому! Федьке опосля этого трое суток холодной.

Ребята не отвечали.

— Чево ж молчите, лоботрясы? Понятно, что я сказал?

— Да нонче же праздник, Василь Семеныч, — отозвался Яшка.

— A-а, это ты? — заметил его Калина. — А в сады лазить, гульбища устраивать — будень день? Марш к панскому саду!

Через полчаса ребята уже гремели камнями, перекладывая заваленную быками стенку панского сада и понося атамана такими словами, что, услышь он их, никто бы из ребят не ночевал нынче дома.