Искатели
Шрифт:
Григорьев сел, охватив руками острые коленки.
— Нет-нет, вы нашли что-то большее, — задумчиво сказал он невпопад и вслед за тем пояснил Андрею, что было бы заманчивым попытаться с помощью локатора проверить чрезвычайно важные положения о механизме электрической дуги, над которой Григорьев работал последние годы.
Горделивой радостью взбудоражило Андрея — его локатор мог быть чем-то полезен Григорьеву; и удивило: есть, оказывается, вещи, над которыми сам Григорьев бьется годами; и растрогало — с какой робкой деликатностью Григорьев просил о помощи!
— Эх, мне бы освободиться… — мечтательно вздохнул Матвей Семенович.
— От чего?
— Я сейчас делаю Тонкову математическое обоснование для его знаменитых мостовых методов.
— Помогаете моему конкуренту, — засмеялся Андрей. — Не ужели вы считаете его метод…
Григорьев пожал плечами:
— Ничего я не считаю. Заставляют. Ну и… теоретически задача любопытная.
— А практически?
— Практически это, наверно, так же нужно, как железнодорожное расписание с точностью до сотой доли секунды.
— Зачем же вы связываетесь с этой чепухой? — возмутился Андрей.
— Позвольте, какое я имею право вмешиваться в практическую сторону дела? Я у Тонкова работаю по совместительству. Он директор, сам ученый. Он обидится. Да и потом… сколько мне пришлось уже делать расчетов для мышей!
— с тоскливой застарелой горечью сказал Матвей Семенович. — Не первый раз…
— Ладно, прах с ним, с Тонковым. Давайте мы вашу теорию дуги доведем до конца, — сказал Андрей. — Как только с локатором все утрясется, я попробую приспособить схему для ваших измерений.
Григорьев руками замахал. С какой стати Лобанову связываться с такой обузой? Получилось, будто он навязался, расхныкался тут. Нет, нет… Он вскочил, начал торопливо одеваться.
Теория электрической дуги имеет решающее значение для выключателей новых мощных гидростанций. Ею могут пользоваться сварщики, прожектористы…
Андрей, горячась, перечислял десятки отраслей техники. Григорьев взволнованно и смущенно подпрыгивал на песке, пытаясь попасть ногой в штанину. Андрей поддержал его.
— Я с радостью, Андрей Николаевич, — бормотал Григорьев, — я всем, чем могу, помогу вам… Дайте мне всю расчетную часть.
Андрей накинул пиджак, счистил песок.
— Использовать вас так, Матвей Семенович, — это все равно, что колоть орехи паровым молотом. Вы достаточно помогли мне сегодня. Беритесь за вашу дугу.
Еще час назад Григорьев казался Андрею полубогом. Теперь перед ним был человек, который тоже над чем-то бился, тоже проделывал пустые, ненужные работы, мечтал, был трогательно щепетилен, позволял Тонкову эксплуатировать себя. И от этого он стал Андрею ближе.
Позади них раздался свист. Матвей Семенович сунул пальцы в рот и свистнул в ответ. Кусты раздвинулись, и двое мальчишек- один с выпуклыми григорьевскими глазами, другой незнакомый — сообщили:
— Они собрались.
Григорьев сделал знак рукой. Головы скрылись, в глубине оврага захрустели ветки. Белесые брови профессора сдвинулись, наморщив переносицу.
— Это разведка, — таинственно и важно сказал он. — Мне врачи запретили купаться, ну, следовательно, надо избежать скандала. Мы с вами не виделись, имейте в виду. Двигайтесь на дачу, а я своим ходом.
— Ваш ход известен, — в тон ему сказал Андрей. Матвей Семенович погрозил пальцем и скрылся в кустах.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
По заведенному в поселке ученых обычаю, в субботние вечера собирались по очереди у кого-нибудь играть в карты. В этот вечер принимали Григорьевы.
К приходу Андрея в большой, смежной с верандой, комнате сидело человек шесть. На веранде четверо пожилых мужчин шумно играли в подкидного дурака.
Самого Григорьева еще не было.
После разговора с Матвеем Семеновичем Андрей находился в том возбужденно-приподнятом состоянии духа, когда все окружающее служит источником радости.
Он поздоровался с женой Григорьева и подумал, что у Григорьева должна быть именно такая жена — маленькая, хрупкая, с узким лобиком, прикрытым веселыми кудряшками, отчего лицо ее выглядело кукольным, капризным. Ее звали Зинаида Мироновна, и это имя тоже показалось ему уютным. Любая мелочь в обстановке комнаты, вплоть до старомодных кресел с высокими неудобными спинками, находила у Андрея свое оправдание. Он испытывал почти благоговейное чувство, как будто здесь можно было разгадать волнующую тайну того, как живут и творят подлинные таланты.
Вместе с Зинаидой Мироновной он обошел гостиную, пожимая руки гостям, и нисколько не удивился, когда его подвели к Тонкову.
— О, приятная неожиданность, — проговорил Тонков, показан крупные белые зубы.
Сбоку от столика, за которым чопорная седая мать Зинаиды Мироновны раскладывала пасьянс, на диване сидели остролицая, небрежно причесанная девушка и молодой человек с веселыми пухлыми щеками.
— Смородин! — представился он, крепко встряхнув руку Андрея.
Андрею нравились физически здоровые, сильные люди, и то, что Смородин, к которому он собирался обратиться с просьбой о конденсаторе, оказался таким жизнерадостным, милым здоровяком, обрадовало его.
Зинаида Мироновна, пристроив Андрея, удалилась, шурша платьем, к Тонкову.
Девушку звали Анечка. Она обладала острым, насмешливым язычком и на правах племянницы Зинаиды Мироновны вышучивала присутствующих. Ей помогал Смородин. Андрей смеялся, чувствовал себя преотлично, уверенный, что такой безжалостно-иронический тон и должен царить в доме Григорьевых.
— Ого, Петушков извлекает рубль, — объявила Анечка, указывая в сторону веранды. — Взгляните на его седовласую львиную голову, ай-я-яй, такого человека оставили в дураках.