Искатели
Шрифт:
— Наша встреча будет у Разъезжей, Я приду к твоим Пяти углам… — завывая, прочла Машка…
У Тоси Федоровой, трусихи, бледневшей, когда ее вызывал преподаватель, на лацкане блестели два ордена Красной Звезды.
— Девочки, кто этот красавчик? — нарочито громко спросила Лиза, заметив Женю Самойлова.
— Ага! — торжествующе крикнул Женя. — Красавец! Раскаиваешься? Упустила.
Зародышем дразнила.
Кто бы мог предположить: Женька Самойлов — лентяй, хвостист, бузотер — способен терпеливо и с увлечением преподавать в школе глухонемых.
Зато никого не удивило, что Люся Огородникова, бывший комсорг их группы, работает инструктором горкома.
— После такой группы тебя могли и секретарем горкома вы двинуть, — заявил Пушков.
На Люсе было чудесное трикотажное платье с вышивкой; вообще девчонки были разодеты по последней моде, ничуть не хуже Лизы, и Лиза была довольна, что надела вечернее платье — хороша она была бы в вязаной кофточке!
Белоколонный, сияющий радужными огнями хрустальных люстр зал был полон.
Из конца в конец кого-то окликали, бегали по рядам, здоровались с преподавателями, и старейшему профессору института, Льву Никанорычу, явно не хотелось открывать заседание. Стоя за столом президиума, он с улыбкой смотрел в зал, как будто эти минуты встреч, расспросов, узнаваний и были самой важной частью программы. Лиза вспомнила, что «Лев» был куратором их пятьсот десятой группы. Не долго думая, они забрались на сцену, окружили старика, заставили его вспомнить пятьсот десятую со всеми ее бедами и происшествиями.
— Самойлов, это вас я застал с папироской в аудитории? — ехидно спросил Лев Никанорыч.
— Меня! — с охотой признался Женька.
И все принялись вспоминать, как Женька Самойлов поспешно сунул правую руку с папироской в карман, а Лев Никанорыч подошел и, делая вид, что ничуть не заметил, поздоровался, и Женька должен был вынуть руку, и Лев Никанорыч долго тряс ее, участливо расспрашивая о чем-то, пока не запахло паленым, — у Женьки выгорела тогда большая дыра в кармане.
— Лев Никанорыч, сознайтесь, нет среди нынешних таких орлов-спартанцев, — проникновенно оказал Леня Пушков. — Кильки! Сосунки!
И действительно, им всем показалось, что нынешние студенты стали значительно моложе: первокурсницы донашивали коричневые форменки школьных лет, парни выглядели совсем мальчиками.
— Бедные, — вздохнула Машка, — куда им распознать ваши слабости, Лев Никанорыч!
Все заулыбались, вспомнив: правильно, если на экзамене приходится туго, надо ввернуть Льву Никанорычу что-либо помудренее о Гоголе, тогда старик сам начнет увлеченно рассуждать и, расчувствовавшись, поставит хорошую отметку.
На заседании выступали питомцы института, рассказывали, где и как они работают. На трибуну выходили выпускники разных лет, они говорили трогательно, не без нравоучительности, с наивной уверенностью, что уж их-то студенты послушают.
В перерыв Пушков предложил «смотаться» с концерта и пошататься по институту.
— Сачок! — с великолепным презрением произнесла Люся Огородникова, им доставляло удовольствие припоминать всякие студенческие словечки. — Сачок, наверное, ты сам сматываешься со своих лекций.
Они заглядывали в кабинеты, вспоминали все хорошее и смешное, что было пережито в этих стенах.
— «Молния!» Ребята, глядите, наша «Молния!» — закричала Машка.
В коридоре стояла большая грифельная доска с заголовком «Молния».
Цветными мелками была нарисована захламленная комната общежития, на полу кучи мусора, кровати не прибраны. Внизу объявление; «Вниманию старшекурсников, в чьих комнатах временно проживали студенты первого курса! Трест очистки города сообщает, что в его распоряжении имеются мощные экскаваторы, бульдозеры, самосвалы».
Под объявлением приписка: «Чепуха, все равно после нас не вывезете. Любимов Е.».
На втором курсе, впервые в институте, они организовали веселую сатирическую газету. Выходит, их почин удержался. Они с гордостью переглянулись.
— Даже доска та же, — стала уверять Машка.
— По-моему, и объявление то же, — сказал Пушков, — я его сочинял.
Висели и другие «Молнии», теперь они выходили на каждом факультете.
Наконец добрались до своей родной аудитории. В комнате было темно, Леня долго шарил по стене, нащупывая выключатель.
— Где ты ищешь, — ликуя, крикнула Лиза, — он же справа! Вспыхнул свет, и они увидели перед собой знакомую комнату, длинные столы, большие доски.
Лизе показалось, что скамейки стали чуть ниже, да и вся комната вроде уменьшилась. На свежеокрашенных столешницах невозможно было различить выцарапанные когда-то инициалы. Зато, выдвинув один из ящиков, Лиза нашла на боковой стенке надпись. Все столпились вокруг и читали: Л. Пушков с прелестной Л. Здесь сидели на ОМЛ.
— Лиза, это ж про тебя, — позавидовала Тося Федорова. — Единственное произведение Пушкова, которое до сих пор волнует читателей.
— Ну-ну, вы не очень, — Леня поправил очки и откашлялся. — Вы бы лучше, товарищ Федорова, сообщили, что вам известно из биографии Ронсара.
Тося, копируя себя, со страхом огляделась вокруг, нервно переплела пальцы.
— Я… я не Федорова, я теперь Полянская.
— Вечно с вами какая-нибудь история, — рассердился Пушков, — то задания не выполнили, то фамилия не та.
На правах бывшего комсорга Люся Огородникова заняла преподавательское место и потребовала, чтобы каждый отчитался, как он живет.
Лизе хотелось вспоминать и вспоминать их студенческие годы, но все закричали: «Правильно, давайте отчитываться!»
Разумеется, первой взяла слово Маша Стародубцева. Она работала литературным редактором. В мире не существовало более неблагодарной профессии. Если книга получалась плохая — значит, ее испортил редактор; если хорошая — значит, несмотря на все усилия редактора. Ругайся, выслушивай оскорбления, вживайся в авторскую систему мышления — требуют, как с гениального актера, а разве кто-нибудь видит этого актера на сцене?