Чтение онлайн

— А демократу обязательно быть дураком? — вырвалось у меня, потому что был еще молод и невоздержан.

Я думал, что он встанет и уйдет. Но Штанюк степенно огладил бородку и деловито спросил:

— Что вас интересует?

— По поводу реабилитации. Вы действительно были судимы по статье 58?

— Разве кто сомневается?

— Есть такие. Павел Игнатьевич, из приговора я не понял, какую политику вам пришили?

— Я оскорбил директора базы горюче-смазочных материалов.

— Только за это?

— Молодой человек, ваш вопрос, в сущности, не имеет смысла. За что посадили? Сажали за что угодно. Директор сказал мне что-то насчет партии и своей партийной совести. А я покрыл матом и его совесть, и партию. На второй день меня взяли.

Все ясно. Видимо, у анонимщика для клеветы имелись какие-то личные мотивы. Вопросов к Штанюку у меня больше не было. Но у меня сложилось впечатление, что этих вопросов он ждет — его глаза высматривали во мне какое-то зернышко с птичьей зоркостью.

Теперь о случае. Во мне живет некоторая уверенность, что случай подворачивается тогда, когда он нужен. Хотя в этом разговоре он мне и не требовался.

В кабинет вошла секретарша и оставила справку из ЦАБ’а о судимости на Штанюка — я запросил ее раньше. В справке, разумеется, была судимость по статье 58. Но что это? Глазам не верилось…

До этой судимости Штанюк еще дважды привлекался за кражи, притом одна в крупных размерах. Глазам не верилось…

— Павел Игнатьевич, вы, оказывается, были вором?

— Ну и что?

— Значит, возможны сомнения, что вы не политзаключенный?

— А разве вор не может сесть за политику?

— Расскажите про эти кражи.

— Нет, судимости сняты.

Тем более непонятно, почему он их скрывает. И смотрит на меня нервно — даже бородка трясется. Мне пришла мысль, что этой интеллигентной бородкой он отгораживается от прежней воровской жизни; эта бородка помогает ему быть политзаключенным и демократом. Штанюк долгой паузы не выдержал:

— По 58-й я отсидел десять лет от звонка до звонка.

— А до этого пятнадцать лет двумя ходками.

— Надоели мне эти подозрения…

— Тогда расскажите. Я ведь могу запросить копии приговоров…

Он бросил локти на стол и двинулся ко мне лицом, которое стало вытянутым и злым: узкие глазки, тонкие губы, скулы сухими дощечками, острый нос и бородка из лопатки стала колышком. И не сказал, а выкрикнул:

— Я брал сейфы! Мед-ве-жат-ник! Довольны?

Какое-то время меня держала оторопелость. Поэтому спросил неточно и ни к чему:

— Обе кражи… по сейфам?

— И третья — сейф.

— Какой же сейф? — уж совсем сбился я.

— Залез в контору СМГ. Там сейф, замок сувальдный. Вокруг замка сделал дрелью пять дырочек по восемь миллиметров, затем ломиком выломал… Взял коробку с деньгами, да их там оказалось на пару литров водки.

— И вас судили по 58-й?

— Именно.

— Ничего не понимаю…

— И не поймете.

Он заметно торжествовал, что оказался умнее следователя прокуратуры с университетским дипломом. Я не вытерпел:

— Так объясните.

— Дело в том, молодой человек, что в коробке с деньгами лежал партбилет директора Иванова. Я-то и не заметил… А хищение партбилета есть преступление против Советской власти. Я не спорил: лучше сесть за политику, чем стать рецидивистом.

Что мне оставалось делать? Посмеяться? Я не стал никуда ничего сообщать: хватит с него жизненных передряг, четверть века отсидел. Но мне пришлось пожалеть, когда в каком-то ток-шоу я увидел медвежатника на экране, медвежатника Павла Игнатьевича Штанюка: он рассказывал телезрителям, как участвовал в подпольной антисоветской группе, за что и получил десять лет сталинских лагерей.

Поручая расследование, прокурор района любит напутствовать бодрящими словами: «Простое дельце». Я-то знаю, что в каждом уголовном деле может быть завитушный поворот…

Евгения Федоровна, дворник, сидела на скамейке у дома и ждала участкового. Тот должен прийти на- предмет проверки подвала: ходили жуткие слухи — да и телевизор стращал, — что кавказцы взрывают дома. Одного, чернявого да загорелого, она на пожарной лестнице задержала; оказался цыганом.

Участковый не шел. Евгения Федоровна передернула плечами то ли от нетерпения, то ли от зябкости вечера. Но ее внимание привлекла парочка, подходившая к парадному. Дворничиха и сама удивилась собственному вниманию: парочка каких много, как иномарок на улице. Подсознательный анализ все прояснил. Во-первых, в девушке она узнала Олю из двенадцатой квартиры, студентку, скромную не по современной жизни. Во-вторых, главное, Оля шла с парнем в обнимку и положив голову ему на плечо. Вот тебе и скромница. Ничего удивительного: то, что показывает телевизор, собьет с панталыку любого человека. Насмотревшись, парень станет бандитом, а девушка проституткой.

Парочка вошла в подъезд. Евгения Федоровна двинулась следом: не завернули бы в подвал, замки которого не заперты. Но молодые люди подошли к лифту. Заметив слежку и еще не закрыв двери, парень нарочно, для нее, для дворничихи, впился губами в лицо девицы. Так и уехали, целуясь. Но Евгения Федоровна за годы работы парадной любви насмотрелась. Пусть обжимаются: девушка из этого дома, парень светловолосый, не южной национальности. Пошли к ней на квартиру, видимо, отца, очень строгого мужчины, нет дома.

Евгению Федоровну удивляло другое. В годы ее молодости не только прилюдно не целовались, не обнимались, а и любовь-то скрывали — чтобы не спугнуть. Теперь же по телевизору не только о любви рассказывают, но и показывают.

Когда пришел участковый и проверили подвал, Евгения Федоровна посетовала насчет лестничных проблем: парочки не только целуются, но и занимаются этим самым. Да еще в открытую. Участковый, молодой парень, работавший недавно, задумался. Но объяснил:

— Евгения Федоровна, коммунисты семьдесят лет скрывали секс от народа. Теперь люди раскрепостились.

— Значит, будут?

— Что — будут?

— Любить стоймя.

— О пустяках думаете, Евгения Федоровна. Вот на этой лестнице голубые завелись…

— На чердаке?

— Почему на чердаке? В квартире.

— Нагадят же.

— Кто?

— Голуби.

— Не голуби, а голубые, — объяснил участковый и заспешил по своим делам.

Я дежурил по городу. Заступил в восемнадцать ноль-ноль. И до двадцати двух меня не тревожили, но уж потревожили основательно — изнасилование. Я_ехал и надеялся, что место происшествия не в подвале, не на чердаке и не в каком-нибудь бомжатнике. Думал об условиях работы…