Чтение онлайн

Грохот, удар, тонны воды обрушиваются на голову, прижимая к холодному и чужому металлу. Зачем он здесь? Душераздирающий скрежет рвущегося на части металла толщиной в руку. И вибрация, от которой, кажется, сейчас начнут крошиться зубы.

Вокруг ничего не видно, все застит вода, она льется непрерывным потоком, и нет ей ни конца ни края. Вода прозрачная, в зеленоватом водопаде, разбавленном белесой пеной, то и дело мелькают руки, ноги, головы... Все летит и движется. Или это он летит, а все вокруг стоит на месте? Какая разница, все в этом мире относительно. Даже сам мир.

А потом пол вздрагивает и больно бьет по ногам, вколачивает бедренные кости внутрь тела. Кажется, колени торчат где-то на уровне груди. Спине больно ужасно, но боль – это хорошо. Боль означает, что спинной мозг все еще способен нести сигналы в черепушку, что позвоночник каким-то чудом уцелел.

Вода больше не льется. Литься можно откуда-то куда-то, а когда вокруг только вода, это уже океан, а не водопад. Легкие, избитые снизу коленями, жжет, словно на адском огне, безумно хочется вобрать полную грудь воздуха, но воздуха нет. Нет ничего.

Зеленое с бурунами сменяется черным. Абсолютная чернота. Он знает, что черное – это цвет созидания, изначальный цвет, на котором боги рисуют миры. Это полотно художника, на котором он светом напишет шедевр. Чернота – это начало и конец. Только он уже ничего не понимает, он неспособен отличить конец от начала.

Именно в этот момент Окоёмов и отпустил руки. Возможно, это его и спасло. Неизвестно, как все обернулось бы, если б он не сумел разжать пальцы, сведенные судорогой, сомкнутые на скобе, вмонтированной в толстую броню палубного орудия.

Все, что происходило дальше, Окоёмов помнил смутно. Его подобрали какие-то монахи. Ни имен, ни лиц этих молчаливых и покорных судьбе людей он не запомнил. Мир для него превратился в некое подобие театра абсурда: размытое изображение, в котором едва угадывался смысл. А для того чтобы увидеть этот смысл, требовалось приложить хотя бы толику старания, на которое у Окоёмова попросту не хватало сил.

Он до сих пор не знал, разговаривал ли с кем-то в тот период. В памяти остались только картинки. Будто фотографии, загруженные в мозг с чужой фотокамеры не самого лучшего качества. Когда он пытался вспомнить людей, места, события, что происходили с ним, создавалось впечатление, что он рассматривает фотографии мест, в которых никогда не бывал. И даже не подозревает, где фотограф проводил свою фотосессию.

Воспоминания начинались с момента, который Окоё– мов запомнил очень хорошо. Улыбающееся лицо лысого тощего человека с темной кожей и раскосыми глазами, завернутого в желто-оранжевую ткань. Это был один из монахов буддийского монастыря, в котором лечили русского моряка.

Лечили ли? Наверное, они пытались пробудить отключившийся разум какими-то своими монашескими методами. Но у них ничего не вышло – сознание, словно бы выпавшее от удара из головы и обосновавшееся в пятках, не находило пути назад.

До тех пор, пока монахи не решились попробовать «джьяду гумра». Или они хотели испытать голубой порошок на ком-то, кого не было жалко? Трудно сказать. Вообще-то, буддисты трепетно относились к живому, даже если оно лишилось рассудка.

Под действием порошка фотокамера, которую кто-то зачем-то оставил в голове Окоёмова, выключилась, и на какое-то время наступила полная темнота. Цвет созидания, эпоха созидания, мир созидания.

После первой дозы «джьяду гумра» чуда не произошло, разум не вернулся. Но порошок открыл путь для мира, который окружал Окоёмова, внутрь. Мир начал появляться внутри головы моряка.

Вторая доза наркотика сделала с его мозгом нечто, чего он до сих пор не мог описать. Для этого не было слов, он не знал, что там, внутри черепной коробки, изменилось, открыв путь наружу.

Теперь мир явился ему во всей красе. Отныне Василий Окоёмов, мичман крейсера «Иван Грозный», сгинувшего в приливной волне, что смыла два года назад почти сотню километров побережья Мьянмы, вернулся. Он был внутри мира, он знал все, что должен был знать, он вспомнил то, во что верил.

Только не было никакой уверенности, что мир, который он видит перед собой, тот же самый, что видели его глаза и осязали руки до Катастрофы.

И было ли в новом мире место для веры и старых воспоминаний?

Пока Окоёмов регулярно вдыхал «джьяду гумра», этот вопрос не очень беспокоил. Под действием порошка он приобретал способность раскрашивать Абсолютную Черноту и воспользовался этой способностью сполна. Но если у каждого есть свой Абсолют, который он, в меру отпущенных природой и «порошком» дарований, может разукрашивать по собственному усмотрению, играет ли какую-то роль вера и преданность? Имеет ли цену верность в мире, где каждый может перекраивать мироздание по собственному проекту?

Окоёмов давно не задавался подобными вопросами. С тех самых пор, как «джьяду гумра» стал для него не отпущением грехов, а адским пламенем. Но теперь пришло время вспомнить и решить. Определить для себя раз и навсегда, с кем он и во имя чего.

Василий смотрел на престарелого китайца и думал. Маленький и тощий, с перекошенным от непонимания самого себя лицом, дрожащими руками сжимающий какой-то жеваный провод, старик не знал, что делать: броситься пришедшим на шею, разрыдавшись от счастья, или бежать отсюда во все лопатки, чтобы понадежней скрыться от странников.

Как ни странно, но примерно те же чувства испытывал и сам Окоёмов.

– Кто это?

– Сатарик Чжи Бяо, – промямлила метелка.

– Кто?!

Окоёмов повернулся к девчонке, пристально всматриваясь в движение ее губ в надежде разобрать хоть что-то из этого лепета. Потом внезапно, без повторений, понял, что первое слово означало «старик». А все остальное...

– Фэн Чжи Бяо, – повторила Кхайе.

Так и есть – имя. Ну конечно же, он ведь китаец.

– Часовщик, – отчетливо произнесла девушка.