Чтение онлайн

Он ушел, его горький смех отражался от стен. Минутой позже дверь в спальню захлопнулась. Зигги застонал, выражая недовольство внезапным шумом. Время застыло, пока мы ждали, когда снова послышится тихое сопение малыша.

Теперь я понимала, почему брату не удается найти работу. Но ведь он не всегда был таким язвительным, грубым и не знающим меры. Когда-то давно Крэйг был прелестным, добрым парнем, который завоевал сердце Наташи Брокхаймер, распевая у нее под окном песни Алекса Уинслоу. У нее были наисветлейшие волосы, невероятно загорелые ноги и самый богатый папа в Беверливуд. Ее не волновало, что Крэйг бросил колледж, чтобы заботиться обо мне. Но не ее родителей. И когда она забеременела в двадцать два, они сказали, что не хотят иметь ничего общего с ней, Крэйгом, Зигги и мной.

Некоторое время Крэйг держался на позитиве. Он работал на двух работах, помогал с Зигги и делал Наташе массаж ног каждый вечер, говоря, что мы преодолеем все трудности. Но потом его уволили, он начал пить, и бодрое настроение, массаж ног и надежда исчезли из наших жизней, сменившись удушливым облаком безнадеги.

– Пожалуй, я пойду спать. Спасибо за все. – Я дернула Наташу за светлую кудряшку. Я спала на диване рядом с кроваткой Зигги. Это было удобно, потому что несколько раз за ночь он просыпался от жажды.

Кто будет давать Зигги чашку-непроливайку, когда я уеду? Я оставила вопрос без ответа, позволив ногам провести меня мимо дивана к моему белому велосипеду, – единственной дорогой вещи, которую я могла себе когда-либо позволить. Мама купила мне велик, когда мне исполнилось четырнадцать. Он был сделан в Париже, моем любимом городе, хотя я там даже ни разу не была.

Я уставилась на большой чемодан, стоящий рядом с входной дверью. Он смотрел на меня в ответ, дразнил, напоминая о предстоящих событиях. Никаких шансов, что я усну, когда такая тяжесть сдавливает грудь, занимает мысли и терзает сердце. Мне требовалось больше воздуха, чем во всем многоквартирном доме.

Я решила прокатиться.

На улице я закинула ногу на велосипед, оттолкнулась от асфальта и помчалась по темной улице. Свежий солоноватый ветерок ласкал мое лицо. Свет от вывесок круглосуточных магазинов и старомодных кафешек оставался позади, и впервые за этот день я вдохнула полной грудью.

Мурашки побежали по спине, стоило мне вспомнить, как я впервые увидела перед собой глаза Алекса Уинслоу. Золотистые, словно виски. Бездонные и желтовато-карие, как густой лес, глубокие, выразительные и обманчиво теплые. Прямой нос, квадратный подбородок, словно выточенный из камня, и две пухлые губы смягчали внешность, несмотря на все его старания. Взъерошенные волосы были грязно-каштанового цвета, мягкие и шелковистые. От него пахло старой кожей и очередной навязчивой идеей. Возможно, он был красив, но нужно помнить, что Алекс Уинслоу не тот, кто станет ухаживать. Или что-то в этом роде. Кем он определенно был, так это грубым, нетерпеливым хулиганом и наркоманом в завязке.

Я начала крутить педали быстрее, капельки пота выступили над бровями. На Уинслоу были незашнурованные армейские ботинки, дешевые на вид рваные джинсы и черная майка с необработанными проймами, обнажающая его худой торс и татуировки на ребрах. Худощавый – но гибкий и сильный, он носил несколько браслетов и колец и полностью соответствовал званию секс-символа.

Я ненавидела его.

Ненавидела его походку, манеру говорить, то, как он подначивает меня. Ненавидела, что у него есть власть надо мной и то, что он использует ее против меня.

Я крутила педали почти два часа, прежде чем развернуться и отправиться домой, а потом передумала идти в душ, чтобы никого не разбудить. Я ворочалась на диване до рассвета, благодарная тому, что Зигги просыпался и просил пустышку дважды. И когда солнце взошло и облака нависли над городом, я встала, взяла чемодан и подошла к его кроватке.

– Я вытащу нас из этого дерьма, – поклялась я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лобик, напоминая себе, что прощаюсь не навсегда и впереди нас ждет более радужное будущее. Он что-то промурчал себе под нос и помахал своим маленьким кулачком, говоря «пока» и посылая мне воздушные поцелуи, как я его учила.

Я собиралась сдержать это обещание.

Алекс

– Что за черт?

Я проснулся от резкого удара локтем в ребра. Раз уж я почувствовал это через черную толстовку и кожаную куртку, то это должен быть тощий онанист Элфи.

Возмущаясь, я сел. Убийственный гул промышленных двигателей звенел в ушах. Можно подумать, что пора привыкнуть. Спойлер: все еще нет.

Элфи надул губы, как капризная фанатка, и коснулся лба тыльной стороной ладони.

– О, Александр, почему ты не любишь меня?

– Потому что у тебя член, нет сисек, ты пердишь, будто сожрал все тухлые яйца Америки, и думаешь, что Рассел Брэнд [13] отличный комик. Последний, кстати, почти что преступник.

Элфи засмеялся и что-то бросил в меня – голубой медиатор для гитары.

Я поднял его и убрал в задний карман.

– Чего тебе?

– Мы добрались до аэропорта.

– Я думал, мы уже в самолете.

– Ты еще под кайфом? Мы в адской пробке и ползем в международный аэропорт Лос-Анджелеса со скоростью улитки.

– Тогда что это за шум? – Я повернулся к окну.

– Это, должно быть, Лос-Анджелес, Лорд МакКантсон, – Блэйк сострил, он пялился в телефон, находящийся всегда в рабочем режиме.

Спустя сорок минут мы оказались в аэропорту. Блэйк просмотрел наш график на своем iPad. Мы всегда начинали с дальних точек, прокладывая маршрут обратно в Штаты. Сначала Австралия – Сидней и Мельбурн, затем Азия, Европа, пока мы не доберемся до земли свободы – с недельным перерывом в Англии, чтобы повидаться с семьями.

«Письма Покойника» не должны были доставить проблем. Я планировал исполнять лучшее из своего репертуара, а эти песни я знал наизусть. Нового я не написал. Я собирался целовать задницы моих поклонников и надеялся, что новые впечатления, запахи и культуры заставят меня испытать творческий оргазм.

На этот раз звукозаписывающая компания просила чего-нибудь «броского, веселого, игристого, с намеком на рок-н-ролл». Естественно, мой внутренний бунтарь сразу захотел положить им на стол трэки на четырнадцать минут о политике и глобальном потеплении. Я терпеть не мог политику, но звукозаписывающую компанию я ненавидел больше.