Чтение онлайн

— Да, совершенно верно.

Уолтон кивнул, словно ожидал чего-то похожего.

— Заходите и присаживайтесь. — Он провел ее в соседний кабинет.

Помещения ничем не отличались друг от друга, но здесь стоял лишь один письменный стол. Уолтон немного его облагородил — положил на линолеум старый персидский ковер и поставил несколько горшков с цветами на ржавый металлический подоконник. На шкафу стоял приемник, из него доносилась негромкая классическая музыка — струнный квартет. Он ее выключил.

— Так чем я могу вам помочь?

— Расскажите, чем он здесь занимался и что пошло не так. Насколько я поняла, у него был нервный срыв, и у меня возникло ощущение, что все начинается снова. Сожалею. — Она опустила взгляд. — Но мне больше не к кому обратиться.

Уолтон сел за письменный стол, сделал домик из длинных пальцев, потом прижал их к губам и некоторое время изучающе смотрел на Габриэль.

— Вы когда-нибудь слышали о десертроне? [60] Он должен был стать американским сверхпроводящим суперколлайдером — восемьдесят семь километров туннеля, пробитого в скалах Ваксахачи, в Техасе. Но в 1993 году Конгресс США, в своей бесконечной мудрости, проголосовал за прекращение строительства, сэкономив американским налогоплательщикам десять миллиардов долларов. Однако это уничтожило карьерные планы целого поколения американских физиков, в том числе и блестящего молодого Алекса Хоффмана, заканчивавшего в то время Принстон. В конечном счете Алексу повезло — он являлся одним из двадцати пяти известных ученых, получивших грант на работу в ЦЕРНе с Большим электрон-позитронным коллайдером, предшественником Большого адронного коллайдера. Основная часть его коллег была вынуждена уволиться — они стали аналитиками на Уолл-стрит, где помогали создавать финансовые инструменты, а не ускорители частиц. Когда банковская система рухнула, Конгресс пришел к ней на помощь, и американским налогоплательщикам это обошлось в три и семь десятых миллиарда долларов.

Уолтон сделал паузу.

— Вам известно, что пять лет назад Алекс предложил мне работу?

— Нет.

— Еще до кризиса банковской системы. Я ответил, что, на мой взгляд, профессиональная наука и деньги суть вещи несовместные. Это нестабильное соединение. Возможно, я использовал слова «темная магия». Боюсь, что мы снова поссорились.

Габриэль энергично закивала.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она. — В нем есть внутреннее напряжение. Но в последнее время оно стало более отчетливым.

— Так и есть. За долгие годы я знавал многих, кто перешел от занятий чистой наукой к накоплению больших денег. Должен признать, что никто из них не добился таких же выдающихся успехов, как Алекс, но все они слишком громко уверяют, что довольны своей жизнью… Сразу возникает ощущение, что большинство презирают себя.

Он выглядел таким расстроенным из-за того, что многие способные ученые ушли из науки, и Габриэль вновь подумала, как сильно Уолтон напоминает ей священника. Как и Алекс, он был человеком из другого мира.

— Но вы начали говорить о девяностых годах… — напомнила она.

— Алекс появился в Женеве всего через несколько лет после того, как ученые ЦЕРНа изобрели Интернет. Странное дело, но именно это поразило воображение Алекса: не воссоздание Большого взрыва, поиски бозона Хиггса [61] или создание антиматерии. Его увлекла идея глобального мозга, пробуждение разума у машины. Его переполняли романтические идеи, а это всегда опасно. Я являлся его начальником в Компьютерном центре. Мэгги и я немного помогали ему встать на ноги. Он сидел с нашими мальчиками, когда они были совсем маленькими. Однако получалось у него не слишком хорошо.

— Ясное дело. — Габриэль прикусила губу при мысли об Алексе и детях.

— Он был совершенно безнадежен. Мы приходили домой — Алекс спал в их спальне, а они внизу смотрели телевизор. Он всегда работал из последних сил, до полного изнеможения. Совершенно помешался на идее искусственного разума, хотя ему не нравились высокомерные ассоциации, которые возникали при его упоминании, он предпочитал называть его НМР — независимый машинный разум. Вы хотя бы немного знакомы с техникой?

— Нет, совсем нет.

— Это не мешает вам быть женой Алекса?

— Честно говоря, скорее наоборот. Именно благодаря этому наш брак и может существовать.

Точнее, так было раньше, едва не добавила Габриэль. Он был полностью ушедшим в себя математиком; его неумение вести себя в обществе, странная невинность — из-за этого она и влюбилась в него. А вот с новым Алексом, миллиардером и президентом хедж-фонда, она не знала, как жить.

— Ну если не вдаваться в технические детали, то главная наша проблема состояла в том, что нам приходилось анализировать огромные объемы информации, полученной в результате экспериментов. Сейчас это около двадцати семи триллионов бит в день. Алекс хотел изобрести алгоритм, который будет постоянно учиться искать то, что нужно, а потом сам сумеет сделать следующий шаг. И, значит, станет работать в бесконечное число раз быстрее, чем человек. С точки зрения теории — гениально, но в практическом плане — полнейший провал.

— И его алгоритм не работал?

— О, он работал. Это и стало катастрофой. Он начал распространяться по системе, точно вьюнок. Настал момент, когда нам пришлось поместить его в карантин — иными словами, закрыть. А я был вынужден сказать Алексу, что его линия исследований слишком нестабильна, чтобы ее продолжать, и что ее необходимо сдерживать, как ядерную технологию, в противном случае она начнет вести себя как вирус. Он не смог это принять. Некоторое время все выглядело ужасно. Однажды его пришлось силой выдворить из ЦЕРНа.

— Тогда у него и случился нервный срыв?

Уолтон печально кивнул.

— Я никогда не видел человека в таком отчаянии. Можно было подумать, что я убил ребенка.

К тому времени, когда Хоффман добрался до своего офиса, наступил конец рабочего дня — около шести часов вечера в Женеве, полдень в Нью-Йорке. Служащие выходили из здания и направлялись домой, в бары или спортивные залы. Хоффман постоял в дверном проеме напротив, проверяя, нет ли поблизости полиции, потом стремительно перешел улицу, мрачно посмотрел в сканер — его впустили, — миновал вестибюль, сел в один из лифтов и поднялся в операционный зал. Там все еще оставалось много народа; большинство не покидали терминалы до восьми. Опустив голову, Хоффман направился в свой кабинет, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды, которыми его провожали. Мари-Клод сидела за своим столом и смотрела на приближающегося шефа. Она открыла рот, чтобы заговорить, но Александр поднял руку.