Чтение онлайн

– - Она умерла от истощения, неужели она не могла устроиться на работу, получить "зеленую карту", пособие?

– - На самом деле, еще неизвестно, что важнее, жизнь ее, или смерть...
– - помножив свое высказывание на блеск своих глаз, на трепетание своего сердца и дрожь в пальцах, закончил Пабло, и переглянулся с Пьером, который уже наклонялся над лицом мертвой девушки.

Пабло задумался. Интересно, какой она была в детстве. Знала ли она своих родителей. Может быть, это письмо как раз от ее родителей. Есть ли у нее братья, сестры. Он сразу же определил, что она девственница. По коже, практически при прикасании к ее руке. Потом, он естественно занялся более тщательным осмотром.

Операцию необходимо было провести безотлагательно. И Пабло, и Пьер знали об этом. Пабло готовился.

Психологически был вполне готов. Операция началась с женского крика Пабло, затем -- тишина, крепкий наркоз, и виртуозные движения Пьера.

Do not eat me... These lips may become my death. You are the piece of blood. She's never had what she pretended to have. Was it a great disappointment?..

Пабло пребывал в полу-иллюзии... Теплая мякоть... Погружение в грациозность облекающих тело тканей. Липкие и вязкие расслоения плотских материй. Нежная, едва дышащая сетчатка молекул, омываемая живительной влагой. ( учонки младенца сжимают материнскую грудь). Мерное дыхание и умеренная пульсация налитых кровью вен. Свежее вливание жгучего сплава детородной органики. Пелена естественных соединений, укрывающая гармоничность смешения хромосом и клеточного слияния. (Она дарует Ему своего ребенка, дарует и молит пестовать свое дитя). апсодия кружевных половых плоскостей, соприкасающихся и взаимопроникающих и переплетающихся, таит безумие, готовя его к вторжению в застигнутое врасплох мироздание.

Нежная купель...

Пьер был неподражаем. Вживление матки всегда казалось ему вполне выполнимой процедурой, но сейчас он открыл в себе нечто большее, нежели обычное хирургическое мастерство. Он почувствовал себя отцом Климентины, и суженым ее, и моим братом, он обнаружил, что он стал родственником Пабло, мужем Марии, героем Ватерлоо, членом Экуменического жюри первого Каннского кинофестиваля, счастьем Элизабет Тейлор и несчастьем ичарда Бартона.

Швы были аккуратны. Орган начинал дышать, жить своей жизнью. Пабло пребывал еще в коматозном состоянии, в реанимации, реанимировать его было кропотливым занятием. Мочеиспускание осложнено. Каналы нарушены. Но у Пьера были четкие инструкции, разработанные Пабло заранее, и оставалось лишь следовать им неукоснительно.

Производство сложного звука ротовой полости продолжало коробить своей неопознанностью. Однако все то, что уже перестало тревожить курсантов последних курсов, превратилось лишь в тени домов их училищ. Им стало тесно внутри своих животных, которые вовсе не использовались в качестве ласковых соратников, а радость любовных соприкосновений была уничтожена в сакраментальности западного ветра, и послание неона иссякло в иссушенном взгляде девственниц.

Именно об этом думал полуживой Пабло, уже практически убедившийся в успешности опыта и жаждавший продолжения намеченного, а именно, зарождения плода в своем чреве.

И опять его мозг потопал в кошмарах и видениях. Ему виделись его родители, с горящими сердцами, тонущие в мировом океане.

Кто будет любить меня? Мой ребенок? Мое порождение? Отражение? Способно ли отражение любить оригинал? Или способен дубликат общаться с самим собой посредством изучения своего собственного отражения?

Мне еще не сказали, кто будет моими родителями, но я уже знала, что мне не стоило появляться на свет, хотя знал я еще и то, что мое появление на свет, станет чудом из чудес, которое назовут фантастическим произведением, во что никто не поверит, но кем-то я все-таки буду являться, и меня не понятно по каким причинам долгое время будут бояться потерять.

Я не хотела иметь детей. Что скажут они мне, когда узнают, что я есть?

Груниэль не мог поверить своим глазам, когда увидел четкий рентгеновский снимок. Он подолгу всматривался в скрученное формирование тканей, в структуру уже определяемой телесной композиции.В

Когда я вырасту, я стану самым красивым человеком в мире, без половых органов, я буду получать наслаждение от соприкосновения душ и смысловых единиц. Я буду без устали покорять вершины познания, смогу дать фору нациям с их передовым ученым сообществом. Мое тело не будет стареть. Посредством постоянных мутаций я смогу становиться универсальной оболочкой идеального внутреннего мира. Вращается колесо, я вращаю его, неподатливое, громоздкое, неразговорчивое, беспружинное, колесо событий, родовое колесо, изменчивое и многоцветное, в открытом море, океанское колесо, как память, прокручиваю.

У него были длинные черные волосы, и ходил он очень быстро, не смотря под ноги, спотыкаясь и ругаясь периодически, застывал на время, останавливал взгляд на ком-то или превращал взгляд в клеймо и метил им пространство, возбуждаясь, начиная улыбаться беспричинно, вскрывая свои необъяснимостью овеянные воспоминания. еакционность его поведения отталкивала людей, которые пытались в итоге обойти его стороной, не засматриваясь на него, хотя он магически действовал на любое живое существо, притягивал к своему никчемному телу любой объект, наделенный жизнедеятельностью. Кто-то мог крикнуть ему что-то, просто выстрелить в него звуком, взорваться безапелляционно, погружаясь в его ауру, и потом с ужасом хватаясь за голову, будто почувствовав, что она исчезла, пытаться вытаскивать себя из состояния, которое навсегда остается бесконечным испугом и потрясением. И могла неожиданно туча необъятная поглотить небосвод, и гроза смертоносная была в состоянии пронизать небо огнем и сжечь тысячи деревьев, нещадно разрушая дома и испепеляя скопления людей. Многие геофизики, несмотря ни на что, пытались изучить эти явления, не зная их причины, ошибочно списывая все на природные факторы, а цепочка действий, инициирующая подобные явления оставалась неотслеженной и незафиксированной. Причем иногда молнии могли сопровождаться беспощадными землетрясениями, земля расползалась на десятки метров, и погружалось бытие человека в гущу песка, известняка, скопления углеводородов, задыхалось от пыли и превращалось в мир червей, черных и белых, переплетающихся и становящихся одним целым.

Попытка создать нечто из ничего. Извечное стремление исполнить неисполнимое. Вздрагивающее и преображающееся обаяние порока. Я как будто выдавливаю из себя что-то, пытаюсь писать, но не знаю, что хочу писать, проживать жизнь каждой строчки, наблюдать каждую смерть и каждое возрождение. А получается пустота, застывшая материя, или неизученная. Ищу вдохновения в каждой частичке бытия, а в итоге, бытие становится нерасчленимой субстанцией, целостность которой уродует любую мою попытку создать нечто из ничего.В

Я не знаю, что случилось с Пабло, и смог ли он родить себе младенца. Или я не признаюсь в своем знании, или оно мешает мне, как гипертонику мешает его излишний вес. Я знаю лишь то, что вокруг меня только лица, бесконечные лица, разные: совершенные и безобразные.

А еще я стоял рядом с ней, меня звали Джорджем. Она радовалась моему присутствию. Ей нравились мои прямые отросшие волосы и борода на лице. Я был ее первобытным человеком. Казалось, лишь мне были подчинены процессы, проистекающие в ее организме. В тот момент моего спокойного умиротворенного взгляда на ее лишь изредка отдыхающее тело мои недосказанные истории погружались в ее мозг, и она с воодушевлением поглощала их. Степень моего беспокойства сводилась к полноценному нулю, когда я гладил ее руки и ее руками гладил ее живот. Лекарственная вода. Совершенно сознательно совершаю омовение знакомых мне рук. Под землей своего клонированного трупа спрятал твой ангельский голос, Климентина. Твоим сердцем я называю свое солнце.

Климентина освободилась от грузов подъемных кранов близлежащих строительных площадок. У нее выспались глаза, но мозг мутной слабостью наполнял движения рук ее нежных и неуемных, ног стремительных и красивых, но недоверчивых. Скопления тающего снега, седые цветущие вишни, молодая растительность парков и площадей и открытие сезона фонтанов приближалось к реагирующей на тепло коже Климентины. Не отрывая глаз от куполов церквей и разнообразных мечетей над рекой, дети отпускали весенних ласточек в глицериновое небо. Уют благостного раскрепощения глаз Климентины, ожидавших цветения улиц и спутывающих строчки света с ветвями деревьев, пугали прохожих своей открытостью и неподдельностью. В городе пряталась она на этажах древних зданий, в джазе дождя, в наркозе музеев. В дневнике отдыхали прошлогодние праздники, их мимолетность не сочеталась с застывшей гармонией сливного оживления слегка отогревшихся крыш, заполнившей сокровенной неизвестностью радужку глаза семимесячного ребенка в заброшенной клинике.