Имяхранитель
Шрифт:
Огонь факелов и крики во дворе мигом прервали его размышления.
В самом низу лестницы Иван столкнулся с авангардом распаленной безнаказанностью толпы. Означенный авангард горел желанием ворваться во дворец, подобно урагану. Однако бунтовщики лишь мешали друг другу протиснуться в двери и суматошно размахивали факелами. Двор, видимый сквозь распахнутые настежь двери, пылал яркими огнями, как маковое поле во время цветения. Иван опасливо сделал шаг назад, еще один, а вместе с третьим его шагом первые заговорщики ворвались внутрь.
– Императорский прихвостень! – пролаял кто-то визгливо, указывая факелом на имяхранителя.
– Его величество встал с постели, – ухмыльнулся Иван и, скривив губы, смачно плюнул в толпу. – Псам вернуться на псарню!
Ответное улюлюканье означило крайнюю злобу и кровожадность толпы. Трое самых нетерпеливых бунтовщиков выставили факелы, точно пики, и ринулись на Ивана.
– Лестница ведь, – фыркнул имяхранитель. – Дурачье!
Он прыгнул вперед. Вид летящих сверху шести-семи пудов тренированного мяса вызвал к жизни древний как мир инстинкт. Нападающие закрылись руками. Факелы превратились из грозного оружия в обыкновенные горящие палки. Удар пришелся в того из троицы, что стоял посередине. Иван мгновенно сшиб бедолагу с ног, тот откинулся навзничь. Затылок его смачно и глухо чавкнул на ступеньке. Страшный прямой удар в челюсть вынес второго обладателя факела за перила. Десятки глаз проследили за падением. Затаившая дыхание толпа услышала хруст костей. Третьему противнику Иван двумя ударами превратил лицо в месиво из костяной крошки и мяса – носа, скул и зубов на нем больше не было.
– Повторяю, его величество вернулся во здравие. Псы, марш на псарню!
Толпа роптала. Обломок на лестнице нехорошо ухмылялся. Стадное чувство перевесило доводы рассудка. Тем более что сзади напирали. Смяв хрупкие преграды благоразумия, глупость ринулась ломать и крушить.
Иван отпрянул назад. Устоять против стада не представлялось возможным. Зато на площадке между двумя лестничными пролетами толпу ждал горячий прием. Факелами, доставшимися ему после первой стычки, имяхранитель огородился от врагов, как огненной сферой. Пламя гулко ревело всего в нескольких дюймах от лиц самых несдержанных бунтовщиков. Стоило «хвосту» толпы подтолкнуть «голову», и впередиидущие попали под громы и молнии.
Звонко застучали друг о друга факелы, которые заговорщики бестолково совали внутрь огненной сферы. Двое-трое из них получили огнем и дубьем прямо в лицо. Иван отступил назад, а толпа замерла перед телами на полу. Раненые слабо ерзали, держась за обожженные лица, стонали. Людское море заволновалось, расступилось, и вперед выступили двое.
Эти-то определенно знали, с какого конца браться за оружие. Иван внимательно их оглядел и медленно спрятал усмешку. Ловкие бойцы заговорщиков закрутили такой же огненный вихрь, как Иван несколько мгновений назад, и с двух сторон ринулись в нападение. Имяхранитель принял первую атаку противников классическим манером. Факелы встретились со звонким стуком. Бойцы обменялись серией ударов. Дальше произошло такое, чему не учат в академиях, кадетских корпусах и школах фехтования. Имяхранитель сломал привычный рисунок боя на палках. Просто бросил факелы в лица нападавшим. Те умело перехватили горящие древки еще в воздухе, однако Иван успел прянуть вниз. Вспорол когтями кастетов связки, мышцы и сухожилия на ногах противников. Дикий рев боли перекрыл гул толпы.
Выпрямляясь, имяхранитель спиной принял слабые тычки факелами. Противники, в горячке боя не почувствовавшие боли, еще стояли и даже пытались сражаться. Когтем на тыльной стороне кастета Иван разорвал гортань одному и вогнал шип в висок второму. Не теряя ни секунды, отступил, ухмыльнулся и, хищно оскалившись, плюнул на трупы.
– Псы, на псарню! – хрипло бросил он в третий раз. – На псарню! Вон!
Толпа потеряла остатки здравомыслия. Будто приливная волна хлынула вперед. Ее пенный гребешок «облизал» Ивана, заставив вновь отступить. Утирая кровь из разбитой губы, имяхранитель развернулся и несколькими гигантскими прыжками унесся на три пролета вверх. Оттуда презрительно рассмеялся в лицо человеческому стаду и скрылся за углом.
Стоило армии заговорщиков добраться туда, как он, укрывшись за прозрачным щитом императорского гвардейца, с разгону врезался в «голову» людской гусеницы. Самых нетерпеливых вынесло с площадки, как сухие листья осенним ветром. Иван, разогнавшись, будто скорый «кольцевой», вылетел за перила. В щите, словно в люльке, он угодил в сердцевину толпы. Там буквально выкосил вокруг себя саженый круг. Заговорщики, подчиняясь закону домино, валились друг на друга, как снопы под ветром. Бросив щит и выхватив из-под ног безжизненное тело, имяхранитель забросил труп на шею, будто волк барана. С жутким ревом, тараня нестройные ряды штурмующих, он врезался в дверной проем, забитый человеческим материалом, как горло бутылки пробкой. Выбив человеческую пробку, швырнул изломанное тело в напиравшую толпу и выхватил кистень.
На улице стало просторнее. Основной поток нападающих уже иссяк. Лишь опоздавшие тонкими ручейками стекались к дверям. У Ивана появилась свобода маневра. Стеснять себя он не стал. Жуткий кистень раскалывал мягкие головы, будто переспелые тыквы. Бунтовщики валились справа и слева, точно кусты под медведем. А тем, кто пытался замахнуться для удара, Иван ломал руки вместе с оружием.
– Псы, на псарню! – ревел он, жутко ухмыляясь.
Скоро толпа совсем поредела, и теперь уже он гонялся за убегающими врагами. Несколько человек Иван настиг перед самыми воротами и безжалостно добил. Жалкое подобие стражи, установленное бунтовщиками подле ворот, имяхранитель уничтожил вовсе без затей. Поймал древко алебарды кистенем и прямым ударом слева разбил одному гортань, второго боднул головой в лицо, третьего и четвертого просто снес на землю и добил поодиночке.
Толпа, наверное, уже достигла гвардейских кордонов во дворце. Обломок с жуткой ухмылкой пожелал преторианцам «приятного аппетита».
Дома Паломы не оказалось. Иван позвонил, постучал, подождал, высадил дверь. Прикусив губу, бродил по дому и высчитывал силу урагана, перевернувшего все вверх дном. Не нашел давешней полотняной сумочки и решил, что ураган мощностью в одну взвинченную женскую силу вполне способен произвести разрушения и посильнее. Пристроил дверь в осиротевший створ и стремительно вышел.
Куда может деться малыш-ноктис, если известно, что его материальное воплощение, безусловно, любознательно, непоседливо, как все мальчишки, и, как все мальчишки, «грешит» пристрастием к мороженому и каруселям? Лавка мороженщика? Может быть. Карусели? Определенно. Ноктис малыша вулканически весел. Даже при неподвижных каруселях потехи для него вряд ли станет меньше.
Иван поднял ворот куртки и широким мерным шагом двинулся в сторону парка.
– Где мальчишка?
Жуткие ночные призраки, более черные, чем сама темень, что-то от нее хотели. Задавали вопросы об Анатолии. На душе сделалось до того муторно, что тошнота грозилась столкнуть рассудок в пропасть.
– Не знаю… не скажу!
– Так «не знаю» или «не скажу»? – голос шелестел и рассыпался тем зловещим смехом, что страшнее любых угроз.
Руки Паломе выкрутили так, что под лопатками мгновенно заполыхало. Нужное слово само скатилось на язык:
– Дыба…
– Вздыбили… больно… плачется… горько, слезы щипаются… жизнь кончается…