Чтение онлайн

– Помаши белым платочком вслед, – ответил я.

– Нет, ты уж вызови гвардейца, пусть проводит к моей карете. Твою репутацию, господин президент, надо беречь.

Через неделю в Большом давал единственный концерт знаменитый Пуанакан, он все реже выходит на сцену, это его последний, возможно, последний, я находился в президентской ложе, рядом со мной нефтяной магнат из Венесуэлы, его власть выше, чем президентья, этот нефтяник оказался настоящим ценителем прекрасного пения, слушает, закрыв глаза и растекаясь от наслаждения, а я слушал краем уха и шарил взглядом по партеру.

Как будто магнитом мой бинокль потянуло на левый край, а когда в окуляре бинокля появилась женская спина с затейливо взбитой прической, я ощутил легкий электрический удар. И только потом сообразил, что это и есть Таня, а рядом с нею не просто сосед по ряду, а ее муж, отец ее ребенка.

Не пялься, сказал трезвый голос в моей голове, завтра с утра приемы послов, а также две делегации иностранных предпринимателей на самом высоком уровне, ближе к обеду встреча с госдеятелями Франции, Германии, Саудовской Аравии, Украины… Прибыли прощупать, понятно, хотят знать о новом правительстве России из первых рук, от своих доверенных людей…

Еще надо проверить, как идет разработка новой военной доктрины. Сформулировать ее нетрудно, но ко дню ее обнародования надо, чтобы вся ракетная и противоракетная система стояла на автоматике, а пока что чемоданчик носят за мною.

Пора сказать шокированному миру правду, что террористы – это святые люди, что жертвуют собой, чтобы спасти мир. Они не дают человечеству сгнить окончательно! Такое не скажет ни один государственный деятель, защищающий старый мир, но мы… понимаем отчаяние этих людей, что не видят пути, однако не могут сидеть спокойно и смотреть, как мир уже не просто сползает, а катится в пропасть, потому берутся за автоматы.

Где тут место для любви, для Тани? Не обман ли слабых чувств, чтобы сбить с дороги, заставить сесть, отдохнуть, расслабиться, получать наслаждение? Как поступить правильно?

Из глубин сознания донесся тихий, словно из глубин веков, голос: я не советую тебе у разума справляться о дороге. Иди, доверившись любви, ее совет надежнее стократ.

– Спасибо тебе, – прошептал я. – Спасибо…

Запнулся, не вспомнив имя этого древнего поэта, а может быть, вовсе и не поэта, а такого же, как и я, вознесенного на вершину власти и потому раздираемого противоречиями, в это время нефтяник оглянулся, в глазах блестят слезы восторга, на щеках мокрые дорожки, сказал прерывающимся голосом:

– О, ес-ес… Грациос!

Я покосился на певца, тот закончил арию, раскланивается, зал рукоплещет стоя, на сцену несут корзины с цветами, букеты, толпами поднимаются поклонники и поклонницы.

– Да, – сказал я. – Грациос.

На следующий день Волуев бесстрастно сообщил, что закончились выборы председателя Конституционного суда. Перевесом в один голос избрали Дядькина, я хорошо помню это аморфное существо с феноменальной памятью, хранящее в мозгу все на свете юридические казусы, глупости, прецеденты, законы и поправки к ним. Настоящий виртуоз юриспруденции, способный доказать любому, что черное уже не черное, а ослепительно белое, существо, беззаветно влюбленное в свою профессию, как в искусство, как в чистое абстрактное искусство, ничего не имеющее с делами людей, вечно занятых чем-то мелким и приземленным. Он занимался юриспруденцией, как художник-абстракционист, нимало не заботясь о том, понимает ли его работу «простой народ», но что позволительно математику, то непростительно для столяра, конструирующего очередное стойло для коней или коров.

Волуев сказал предостерегающе:

– Господин президент, у вас такое лицо… Вы же не на Куликовом поле! Сделайте взор милостивым. Державным, но милостивым. Убрать Дядькина вот так прямо сейчас не сможете, причин нет, так что улыбайтесь, поздравьте. Можете сказать несколько протокольных слов. Завтра он явится на прием… Или послезавтра, как скажете. Но принять его надо. Комильфо. Или, как говорят в Думе, такова селяви.

Я сказал раздраженно:

– Вот так и делай революцию в умах!.. А сами по протоптанным тропкам?

– Мы уже давно сошли с протоптанной, – напомнил он. – Одно только дело с телеканалами чего стоит!

Я нахмурился, смолчал, так вышли в малый парадный зал, где нас уже ждут Медведев, Леонтьев, Мазарин, редко появляющийся Бронник, еще более прямой, сдержанный, с холодным отстраняющим взглядом. Возле него никто не стоит, чувствуют дистанцию аристократа. Почти одновременно со мной из двери напротив появился Романовский, торопливо поклонился издали, встал в ряд, чтобы получить свою долю из раздачи рукопожатий.

Волуев прав, наибольший крик в СМИ и разговоры в обществе вызвало закрытие трех телеканалов, где с утра до вечера шли шоу, подобные бессмертному «Кто дальше плюнет?», и всевозможная порнуха. Наименьший, как ни странно, – зачистка Москвы и крупных городов от бомжей, нищих, воров и прочего отребья, засоряющего улицы. Правда, вялый крик испустила либеральная интельщина, мол, сейчас бомжей, потом – цыган, затем – евреев… без евреев, понятно, ничего на свете нельзя ни сказать, ни решить, ни даже пукнуть, потом банкиров, и, наконец, понятно, соль нации и душу мира – их, интеллигенцию…

Но этот воплик остался без отклика: абсолютное большинство не ассоциировало себя ни с бомжами, ни с цыганами. Все прекрасно понимали, что от грязных, завшивленных полуживотных, загаживающих подъезды, до них, чистых и приличных жителей, – дистанция вселенского размера. Но из-за телеканалов поднялся неистовый крик, начались странные телодвижения, сдвинулись финансовые потоки. Утечку за рубеж вот так просто и беспричинно мы перекрыли, из-за чего смятение усилилось.

Я прошел вдоль ряда, пожал руки, скоро накачаю кисть, как эспандером, сказал «вольно», все остались на местах, только Романовский, оглядевшись, отступил и тут же устроился в большом кресле. Оставшиеся смотрели на меня с немым вопросом, а Медведев, как лидер правительства, сказал:

– Господин президент, с телеканалами… не слишком ли круто? Крики и карканье не затихают! Может быть, шоу уберем, а порнуха пусть?.. Только обяжем этих гадов соблюдать здоровый образ жизни! Ну, в смысле, чтоб без всякой однополости, а самки с самцами, а не наоборот. Ладно, наоборот тоже можно…

– Может быть, – добавил Леонтьев с надеждой, – лесбиянок все-таки оставим?.. На мой взгляд, смотреть совсем не противно…

Я перевел взгляд на Бронника. Он чуть сдвинул плечами, поинтересовался: