Чтение онлайн

В глубине ее глаз прячется то, что вкуснее крови, дороже золота и веселее его шуток.

Там чистое безумие, свернувшееся в кольца словно ядовитая змея, насыщенно-неоновое, сверкающее.

— А почему… — внезапно шевелятся ее губы, и Харли отмирает, тянет руки к его лицу. Проходится по узкому подбородку, замазанному белым гримом, оглаживает зажившие шрамы в уголках рта, и лезет в рот, нащупывая подушечками пальцев заостренные стальные клыки. — Почему у тебя такие острые зубы? — нажимает, пока не оцарапывает пальцы, и его рот не заливает ее кровью. Он глотает ее, слизывает с пальцев, высасывает с громким причмокиванием.

— А это чтобы тебя съесть, куколка, — он щелкает зубами и рычит, и Харли смеется. Напрыгивает на него с ногами, цепляется руками и валит на пол в шкафу. Они тонут в облаке разноцветных тряпок, и от них пахнет сладко-сладко.

Как от кожи Харли. Как от ее крови. Смесью боли и наслаждения.

========== Голод (Чаровница/Инкуб) ==========

Комментарий к Голод (Чаровница/Инкуб)

Это, наверное, единственная часть, не посвященная Харли/Джокеру, но заводить для нее отдельный сборник было бы слишком.

Так что вот вам история Чаровницы и ее брата, с которым я ее нещадно шипперила)

Вода, время и новые тела никогда не утолят старого голода.

Не того, что заставляет Чаровницу вставать по ночам и брести по залитому огнями городу, куда глаза глядят, в поисках новой жертвы. Не того, что крошится на кромке зубов вместе с местью, уготованной Аманде Уоллер.

Этот голод куда старше. Куда сильнее. Он бьется в сердце, запертом на электронный ключ, старом сердце, первом.

— Брат, — шевелятся ее губы, хотя горло не издает ни звука. — Брат…

Джун Мун, в чьем теле обосновалась Чаровница, совсем не понять этой любви. Она же человек, слабый и никчемный. Она состоит из плоти и крови, она роняет слезы, чувствуя себя побежденной. А Чаровница плакать не станет. Боги не плачут, боги не чувствуют боли, страха или сомнений. Когда проживешь больше тысячи лет, куда больше тысячи, внутри останется один только голод. И привязанность к тому, что зародилось вместе с тобой, существовало наравне, правя народами, цивилизациями.

Может, это и есть любовь.

Когда она приоткрывает сосуд, то чувствует знакомый привкус меди на деснах. Сладостный, железный, он обволакивает все горло и возвращает воспоминание о первых поцелуях, которые дарил ей брат на заре времен. Он подарит еще, когда она отдаст ему в ответ свободу.

— Брат, приди ко мне, — шепчет Джун Мун беззвучно. — Приди, и мы будем править вечно.

Она еще помнит ту последнюю ночь перед пленением. Помнит его запах и тепло кожи, насыщенной чужой кровью, помнит остроту клыков, царапавших шею, и сладость поцелуев. А затем пустота. Целая вечность, проведенная в бутылке, пока однажды маленькая глупенькая девочка не открыла ее снова. Наверное, Джун следовало бы взять себе другое имя, куда более подходящее. Пандора.

Но теперь это не важно. Им следует спешить и как можно быстрее вселить брата в новое тело, пока их не нашли, так что Чаровница колеблется лишь на пару секунд. Выискивает из толпы мужчину покрасивее, потому что брат ее любит изящные, дорогие оболочки, следует за ним по пятам, скользит тенью по извилистым коридорам в метро и остается с ним наедине с мужском туалете.

Этот мужчина и правда прекрасен. У него точеные черты лица, внешность, напоминающая о древнем боге, существовавшем еще тогда, когда земля была плоской, и черные глаза. Почти как у ее брата. В такого можно влюбиться. Нет, не так. Такой влюбит в себя кого угодно, когда станет инкубом.

Она смеется, возникая в отражении зеркала, тянет свои руки зазывно и вжимается в горячую человеческую плоть. А затем дает вдохнуть из сосуда. Вот тогда и начинается настоящее волшебство.

Сама Чаровница не помнит свое рождение. Не то, когда луна была громадной и висела над самым горизонтом, закрывая собой две трети неба. То, когда ее приняла в себя Джун Мун, выпила вместе с дымом, вживила в кровь. Тогда она помнила только воду, черную грязь, осыпавшуюся с исцарапанных ладоней, и запах трав.

Но теперь, когда она смотрит, как возрождается ее брат, заполняет собой новую оболочку, а глаза загораются голодным золотым блеском, ей хочется смеяться и плакать одновременно. Теперь они вместе. Снова вместе.

— Я так ждала тебя, брат, — она обнимает его, вдыхая тонкий запах смерти и любви, смешанных в один, какой всегда исходит от инкубов, проводит пальцами по его лицу, дотрагивается до щек, подбородка. Гладит и гладит безудержно, не в силах остановиться. — Наконец мы вместе. Наконец вдвоем.

Он отвечает на ее поцелуи, но он еще так слаб, оголодавший за время заточения, обессиленный.

— Я ждал, пока ты освободишь меня, сестра, — на древнем языке его слова звучат словно музыка. Словно шелест травы и дыхание ветров. — Спасибо.

Они обмениваются приветственными клятвами, напоминая влюбленных, хотя может, так оно и есть.

И пока он еще слаб, она хочет его таким. Наполовину человеком. С мягкой кожей и жарким телом, выкрашенным в золотистый цвет загара. С запахом тлена и похоти на языке. Потому что она и сама наполовину человек.

Она спускает железные завязки, распускает стальной корсет, раздвигает ноги и ласкает себя, глядя только на него. Крохотное замкнутое пространство туалета в метро растворяется во времени, теряется среди других воспоминаний, и теперь Чаровница не здесь. Они на алтаре, залитом кровавыми лужицами, а внизу белеют, распускаясь, цветы обескровленных тел.

— Возьми меня, брат, — умоляет она, приказывает и зовет. Сбивчиво шепчет, оставляя эту просьбу на его губах. Распутывает неудобную, странную человеческую одежду, царапает его соски, прикусывает и оставляет влажные дорожки поцелуев. — Прошу тебя.