Иллюстратор (сборник)
Шрифт:
31 августа. Еще одно эротическое зрелище. Мизансцена та же, что и в прошлый раз. Кот, оказывается, видел, как Мальвина мне изменяла на нашей постели. С кем? С Кангро! Я (кот) так же, как прежде, вопреки запрету, спикировал на них, хуже – на мужскую голую спину, с когтями выпущенными, и так же был изгнан ударами ноги в коридор. Только бил меня на этот раз Кангро. Бил сильно, и я летел, кувыркаясь. Из-под захлопнутой за мной двери донесся отвратительный запах йода. На этот раз новый бессловесный приказ, который я осознал, пребывая в кошачьей шкуре, приказ – так больше никогда не делать – был самым строгим.
3 сентября. Я на полке над столом. Большой я возится с компьютером. Я (маленький) знаю, что это – примитивная грубая техника. Ну, что тут поделать, эти большие отстали, безнадежно отстали от тех, кто меня сюда послал. И нечего ему думать, что послан я за грехи. Глупости! Нет, я – наблюдатель и хранитель. Отправлен сюда не со злом, а с добром. На земле миллионы котов, и все они посланы, чтобы оберегать своих хозяев, учить их жить в мире. Однако тут произошла какая-то ошибка. Сбой программы. Мы-то понимаем больших, но они нас не понимают. Мы – неудачные учителя. Тот, кого зовут Тимофеем, должен научиться понимать, любить и прощать. Только и всего. Я смотрю на него и умоляю: «Ну посмотри же на меня, посмотри, разгляди, какой я хороший, преданный, красивый». Стоп, красоту исключаем. Дело не в ней. Вон Мальвина какая красотка. И что? Смотри, гляди мне в глаза! Люби! Он вдруг начинает озираться. Потом замечает меня. В глаза! Мы долго глядим в глаза друг другу, он привстает, стул падает, его рука тянется меня погладить, треплет мои уши. Хватит. Я спрыгиваю и нарочито гордо удаляюсь.
10 сентября. Я (большой) дома. Решил записать, пока не забыл, все остальное, что узнал от маленького в последние санаторные дни. Глюки мои прекратились, в Кейса больше не переселяюсь. А жаль. Тоскую без него. И почему-то кажется мне, что я виноват перед ним. В чем? Пишу от его лица, чтобы не путаться в словах и неизвестности.
«Открыто окно. На подоконник вдруг прилетел голубь. Бросаюсь к нему: поймать! Он – вниз, еле-еле успеваю затормозить. А то летел бы следом. Разбился бы. Нельзя! Знаю-я должен умереть от болезни.
Заболел. Внутри что-то ноет, скребет, мочиться больно. Есть не могу. Пухнет живот. Нет сил, лежу. Тимофея все нет. Когда приходит, почти не замечает меня и падает спать. Хочу умереть. Страшно умирать? Страшно. Тому тоже было страшно. Его посылали сюда прежде. Две тысячи лет назад. Неудачно, человеческое большинство осталось злобным и глупым, как он ни старался. Хоть и позволил распять себя на кресте. Душа моя скорбит смертельно, пусть минует меня чаша сия. Не минует. Постоянно больно. Устал. Лучше умереть. Тяжело расставаться. С чем? С тем, что люблю. Со своим телом. С Тимофеем. С нашим жильем. Тимофей говорит: тесная квартира. А для меня что-то огромное. Но замкнутое. Никогда не выходил наружу. Я всегда заперт…
Лежу на боку, не могу подняться, вроде как засыпаю. Боль отступает. Как хорошо…»
Вот примерно то, что транслировал мне Кейс. Странные претензии – он сравнивает себя и других людей кошачьей национальности с Иисусом Христом. Какое он имеет на это право? Или это мои собственные измышления, мой бред, и тогда я достоин, как колдун и богохульник, сожжения на костре инквизиции. В церковь я не хожу, представления мои о религии самые поверхностные, но не могу поверить, что там, за гробом, ничего нет. и не мои ли глюки о том свидетельствуют? Иначе – зачем вся наша жизнь?
Тимофей понемногу поправлялся. Вспоминая свои странные видения, иногда подумывал, что, вероятно, были они симптомами болезни, не более того. Хотя кто знает… Стал выходить на улицу, слегка прихрамывая, опираясь на суковатую палку. Появлялся и в театре. В реквизите поменяли его палку на старинную трость ручной работы. Костромина затевала очередной спектакль, хотела ставить глуповатую, однако сулившую коммерческий успех переводную пьесу с традиционными мужем, неверной женой и любовником в шкафу. И с его прыжком с пятнадцатого этажа. Сомневалась, но все же доверила Тимофею разработку декораций. Работал он в основном дома. К нему приходили помощники, забирали его рисунки и чертежи, относили в театр.
Перед Рождеством три дня бесновалась метель, город тонул в сугробах непривычно чистого снега и автомобильных пробках. На четвертый день небо вдруг расчистилось, и ударило оранжевым низкое, будто закатное, декабрьское солнце. От людей и деревьев потянулись длинные синие тени. После магазина и небольшой прогулки вокруг квартала Тимофей шел домой. Шел осторожно, опираясь на черную трость, вживался в образ медленного мудрого старика. С крыш капало, на карнизах росли сосульки. Повсюду на стенах были развешаны объявления. Предупреждали они, что, мол, будьте осторожны, возможен сход льда и снега с крыш, падение сосулей. Тимофей видел неплохо и мог прочесть эти тексты издали. Но вдруг представил себе такого же, как он сам, старика, да только подслеповатого. Тот сидел дома месяц, болел, да вдруг решил прогуляться. Идет и видит бумажку на стене, роется в карманах, находит и надевает очки, приближается вплотную, чтобы прочесть, очки запотевают, видно плохо, трудно разбирает тест. Долго стоит на одном месте. Вот тут на него и валится с крыши эта самая глыба льда или сосуля. Веселая история!
Размышляя о неизбывном идиотизме изобретателей листовок, Тимофей медленно поднимался к себе на четвертый этаж. Постоял, отдыхая, между вторым и третьим и двинулся дальше. Поворачивая на площадке третьего, глянул вверх. Окно. Темный силуэт. Женский. Сигарета. Дымок. Женщина сидит на подоконнике. Рядом – чемодан. Спрыгнула с подоконника. Картина смутно знакомая, похожая на нечто уже бывшее. Театр, проходная? Мальвина? Двинулся вверх. Мальвина.
– Привет, – сказала она, придавив сигарету о стекло.
– Здравствуй, – сказал Тимофей.
– Пустишь пожить?
– Чего ради?
– А мне жить негде, – сказала она так непосредственно и просто, будто весь мир, и этот самый Тимофей, и все, все, все обязаны заниматься ее благоустройством.
– Буржуй выгнал?
– Я сама ушла. А ты – самый лучший.
Тимофей усмехнулся:
– Раньше не знала?
– Дура была. Не понимала.
– А теперь поздновато. Видишь, я какой. И не мужик.
– Ничего. Я тебя научу. Я тебя вылечу. Если захочешь, конечно.
Тимофей вспомнил кота: «Она тебя обманет». Потом – его же: «Прощать». Пожал плечами и представил, что живет не один, а с ним рядом женщина, плохая или хорошая, неважно, главное, что рядом. И если опять хватит какой-нибудь кондрашка, то будет она его обихаживать. Будет ли? Мальвина. Лиса Алиса. Кто знает?
– Ну, черт с тобой, – сказал он. – Поживи.
И они стали подниматься к его квартире.
– А у меня теперь машина есть. А как твоя? – спросила она.
– Развалилась.
– Я буду тебя возить. В театр. В больницу, если нужно. За город, будем гулять на свежем воздухе, на конях кататься, – торопливо говорила она. – Буду на рынок ездить. Свежие овощи, полезно. Авокадо. Ты любишь авокадо? Рыба. Хочешь, я сейчас поеду, привезу, что скажешь. Красное вино. Тебе можно?