Икар
Шрифт:
Он невольно испытал гордость.
Ему было приятно сознавать, что он был пионером такого замечательного дела. Хотелось бы еще, чтобы его имя стояло в одном ряду с именами тех, кто внес весомый вклад в развитие авиации, как незабвенный Ролан Гаррос, в честь которого недавно стали проводить знаменитый спортивный турнир.
С правого борта замаячил одинокий огонек.
Он спросил себя, кто это мог развести костер посреди пустынной гвианской равнины.
Вероятно, какой-нибудь золотоискатель, ранняя пташка, или, может, туземец, надеющийся отогнать ягуаров.
Кто бы это ни был, на душе стало теплее: значит, он не остался один во всем мире.
Кто-то внизу, наверное, слышит далекий рокот мотора и, возможно, точно так же радуется тому, что он не один во всем мире.
«Что он сейчас себе представляет? — размышлял Джимми Эйнджел. — Какая мысль приходит в голову старателю или дикарю при звуке мотора, который приближается, проносится над его головой и исчезает во тьме в направлении дикой и безлюдной области?»
И что подумают все обитатели тех отдаленных мест, которые никогда не слышали о существовании летающих машин тяжелее воздуха, когда увидят, как те появятся со стороны горизонта, чтобы скрыться из виду в противоположном направлении?
Наверняка решат, что это пришельцы из далеких галактик.
В их душах навсегда поселится беспокойство, и они будут все время прислушиваться и вглядываться в небо, боясь и желая возвращения металлического чудовища.
Испокон веков человек передвигался по земле и вдруг на тебе — полетел! Это целый переворот в сознании, и Джимми Эйнджел, свидетель первых шагов человека в воздухе, часто думал о том, как воспримут это событие люди, которые и не подозревали, что это уже свершившийся факт.
Пока он был занят этими мыслями, заря прихорашивалась, готовясь к выходу.
Размышления помогли ему забыть о том, что он продвигается во мраке.
Каждый прибор постоянно требовал его внимания, и время, словно уплотняясь, пролетало быстрее.
Небо начало незаметно светлеть.
Глаз ягуара смог бы уловить разницу в освещенности, поскольку он намного чувствительнее к изменению света, чем глаза большинства животных. Однако Джимми Эйнджел не был ягуаром и только спустя пять минут понял, что заря закончила наводить красоту и готова к своему очередному блистательному выходу.
Красота зари никогда не убывает, хотя она извечно рассветает где-нибудь на планете.
День за днем, секунда за секундой, над морями, горами, сельвой, льдами или пустынями заря встает снова и снова, приветливо сияя, потому что знает, что испокон веков миллионы живых существ ожидают ее прихода.
Заря прогоняет легионы тьмы, своего вечного врага, а за исключением коварных ночных хищников, все существа не любят тьму, а любят тепло, жизнь и радость, которую приносит с собой зарождение нового дня.
А эта особенная заря — двадцать пятого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года над венесуэльской Великой Саванной — несла в подарок миру новые и необыкновенные чудеса.
Зазвучали первые такты увертюры, исполняемой миллионами птичьих трелей.
Красноватое пятно процарапало, словно росчерк пера, горизонт.
Голубое, почти прозрачное небо постепенно обретало форму, а из темноты проступали далекие горы.
Тысяча метров под крылом «Де Хэвиленда», тысяча оттенков зеленого словно рождались из однотонного, тусклого серого цвета.
Затем неистовая и бурная река.
И темное озеро, похожее на огромный сапфир среди изумрудов.
И белые цапли, и красные ибисы, и отполированные камни черных стремнин.
На какое-то мгновение Король Неба почувствовал себя повелителем Вселенной.
Он с восторгом обозревал великолепную картину, которую дарил ему рассвет, и невольно возблагодарил Господа за возможность оказаться здесь. Все-таки здорово, что он стал авиатором и дожил до этого мгновения, чтобы созерцать подобное чудо.
Он уточнил свое положение.
Самолет находился именно там, где и должен был находиться.
Внизу — Карони, и уже показалось великолепное озеро Канайма с Жабьим водопадом, взбивающим облака пены до самого неба.
Ни градусом левее, ни градусом правее. В нужном месте, в нужное время, вот и солнце уже выплывает из-за плоской вершины Оленьего холма, и громада Ауянтепуя замаячила вдали, на юго-востоке.
Он вгляделся.
И не заметил ни одного облака.
Разве что легкую утреннюю дымку, которая рассеется, когда солнце поднимется над холмом, и ни следа плотных серых облаков, которые столько раз вынуждали разворачиваться и несолоно хлебавши лететь обратно.
— Сегодня или никогда! — в который раз повторял он. — Сегодня или никогда!
Несколько секунд он любовался чарующей красотой Канаймы, затем взял чуть восточнее и полетел вдоль Каррао, которая должна была вывести его прямо к каменной громаде.
Эйнджел ощутил нервное возбуждение, хотя всегда гордился тем, что никогда не терял самообладания, даже когда самолет входил в штопор или требовалось совершить посадку в невероятных условиях.
Он ерзал в кресле как на иголках: это был не страх и не тревога, а что-то вроде предчувствия, которое заставляло его выжимать из аппарата предельную скорость.
Только эта скорость достигала от силы — в лучшем случае — ста пятидесяти километров в час, и поэтому он молил, чтобы в ближайшие полчаса на горизонте не появилось ни одного облака.
— Оставайся вот так, как сейчас! — приговаривал он. — Пожалуйста! Еще немного, совсем немного, чтобы я мог взглянуть тебе в лицо.
Он развернул нос самолета строго на северо-запад, поднялся выше и через какое-то время, показавшееся ему вечностью, начал облет плато. Оно предстало перед ним во всей красе: плоская поверхность, почти без неровностей, цветом от коричневого до черного, усеянная островками невысокой густой растительности.