Ихтис
Шрифт:
– На память, – ответил Павел, щелкнул в последний раз старенькой «мыльницей» и спрятал в карман. Кирюха хмыкнул и добавил:
– В общем, ты дальше околицы нос не суй, дядя. Бабку Матрену слушай, и жди, когда тебя к Захарке позовут. Если позовут.
– А могут и не позвать?
Кирюха кивнул и затормозил у выкрашенного в зеленый заборчика.
– Могут. Это уж с какой просьбой приехал. Если пустячная, то Захар на тебя время тратить не будет. Ну вот, Матренин дом.
Павел поблагодарил и выбрался из кабины, чувствуя себя моряком, ступившим, наконец, на твердую землю.
– Как Матрену по отчеству? – напоследок окликнул парня.
– А зачем тебе отчество? – отозвался тот из кабины. – Баб Матрена да и все! Вся деревня ее так зовет, и ты, дядя, не выеживайся! Бывай!
Кирюха отсалютовал и включил заднюю передачу. Павел посторонился, шагнул к калитке, и принялся искать звонок, но звонка не было, зато из будки выскочил кудлатый пес и залился лаем на всю улицу.
– Умница, – похвалил Павел. – Зови хозяйку.
И нарочно затряс калитку, отчего кудлатый принялся еще больше рваться с цепи. А потом до Павла донесся визг тормозов, чей-то пронзительный крик, и на дорогу из-под колес «Уазика» выкатился серый клубок. Взметнулись тонкие руки, плетью хлестнула коса, и оказалось, что не клубок это, а девчонка, одетая в одну только грязную сорочку до пят. Девчонка закричала, пронзительно и тонко, и покатилась по гравию, сотрясаясь всем телом и заламывая руки.
Сумка соскользнула с плеча и упала возле калитки. Не обращая на нее внимания, Павел бросился к девочке.
– Ты в порядке? Больно?
Из кабины выпрыгнул Кирюха с глазами круглыми, как плошки. Он матерился и повторял на все лады:
– Мать твою… Да как же это…
– Скорую вызывай, – отрывисто бросил ему Павел и опустился на колени. На вид девчонке было не больше десяти-двенадцати. Она дышала хрипло, ловила потрескавшимися губами сырой воздух, волосы липли ко лбу. Павел подумал, что, наверное, он сам так же валялся на дороге, когда десять лет назад выполз из покореженного автомобиля. Ноздри защекотал запах гари, вернулась дурнота. Девчонка тем временем закатила глаза и застонала протяжно и долго, будто на одной ноте:
– О-оо…
Звук срезонировал где-то глубоко под ребрами: «Черво-о…» и Павел отдернул протянутую руку.
– Да я только… Да я ведь по зеркалам смотрел! – услышал он плаксивый голос. И другой, старческий и ворчливый:
– Балбес! Как есть балбес! Что теперь Самому-то скажешь? А ежели переломана она?
Рядом на колени бухнулся Кирюха, протянул к девчонке руки.
– Акулинка! Да я ведь не хотел…
– Не трогай! – поспешно сказал Павел. – Если перелом, можно навредить еще сильнее. Нужно звонить в скорую. Есть у вас вообще телефон?
Никто не ответил. Девочка вздрогнула и обмякла. Глаза завращались, уставились на Кирюху, и Павлу показалось, что он уже видел этот стеклянный и злобный взгляд – несколько дней назад, когда смотрел репортаж об исцелении бесноватой. Вот сейчас она округлит черный рот, вот вынырнет тонкий и красный язык, похожий на дождевого червя. Девчонка и правда приоткрыла рот, и уголки губ изогнулись, словно в усмешке.
– Кирюшка, – скрипуче произнесла она. – Кирюшка-хрюшка, по бучилу ходил, лягушек давил – хрусть-хрусть! Лягушачью кожу в костер, а себе приговор.
Она тихо рассмеялась. Кирюха побелел и откачнулся. Павел тоже замер, потому что взгляд девочки медленно переместился и уставился на него.
– Вижу огонь, – проскрипела она. – Вижу гниль. Правая половина живет, левая гниет. Правая половина горит, а в левой черт сидит!
Она запрокинула голову и захохотала, заскребла скрюченными пальцами по земле.
– Акулина, прекрати! – раздался старушечий голос. Павел растерянно оглянулся и увидел стоящую рядом раскрасневшуюся потную бабку в сбитом набок платке. Губы старухи дрожали.
– А, Матрена! – проскрипела девочка, приподнимаясь и опираясь на локти. Рубаха провисла на еще не сформировавшейся груди, подол задрался до бедер, обнажив исцарапанные колени. А крови не было, и Павел с облегчением выдохнул – значит, не сильно пострадала.
– Любишь гроши, Матреша? – продолжила девчонка. – Знаю, где ты кубышку хоронишь. Да как бы тебе самой не пришлось подле той кубышки лечь.
– Умолкни, бесовка! – старуха стукнула клюкой о землю. Брызнул гравий, оцарапал голую ногу девчонки, но она даже бровью не повела. Зато у Кирюхи глаза стали испуганными и мертвыми, губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не смог выдавить ни слова, а так и застыл, глядя куда-то за спину корреспондента.
Павел оглянулся.
Сначала показалось, что выступившая из тумана долговязая фигура бежит к ним со всех ног. Но, присмотревшись, Павел понял – мужчина не бежал, а шел такими огромными шагами, что обычному человеку вряд ли удалось бы поспеть за ним. При этом он широко размахивал руками, и от каждого взмаха туман разлетался невесомой пеной, взметался за плечами, как дымные крылья.
– Помяни черта… – проворчала бабка Матрена и быстро перекрестилась.
– Акуль-ка-а! – взрезал тишину раскатистый бас.
Кирюха подскочил на ноги, беспомощно заозирался. Павел тоже поднялся, и лишь теперь понял, насколько высок приблизившийся незнакомец – роста в нем было не менее двух метров. Распахнутая спецовка болталась на широких плечах, будто тряпье на вороньем пугале. Он и сам походил на пугало – курчавый, жгуче черный, заросший неопрятной бородой. Мужик с размаху хлопнулся на колени, и девочка узнала его, протянула руки:
– Ба… тя…
Лицо ее покривилось, из глаз брызнули слезы – куда девалась прежняя нечеловеческая злоба? Обычный, насмерть перепуганный ребенок.
– Цела ли, Степушка? – елейно протянула бабка Матрена.
Мужик поднял голову. Из-под крупных надбровных дуг ненавистью сверкнули цыганские глаза.
– Кто Акульку обидел? – глухо выдохнул он.
Кирюха отступил, забормотал сбивчиво:
– Я… не нарочно! Не видел! Она сама…
– Я думала, конфеты приехали! – девочка разревелась.
– Кирюха-а! – с оттяжкой произнес мужик и, подхватив дочь на руки, выпрямился во весь рост. – Вот я… – он поднял громадный кулак, и парень совершенно съежился, посерел, пролепетал жалкое: