Чтение онлайн

«Аллах акбар!» – сказал он шепотом. Медленно приник к гранатомету, выцеливая ближний танк, наполненный литой тьмой. Выстрелил. Граната с шелестом улетела вниз, уменьшаясь, как маленькая комета, оставляя гаснущий млечный хвост. Встретилась с танком. Превратилась в белый бенгальский огонь, прожигая броню, погружая в нутро танка раскаленное жало. Гулкий взрыв разорвал изнутри машину, ударил из люков едкой зеленой гарью. В зареве взрыва, осветившем всю глубину школьного двора с темными, посаженными им когда-то деревьями, забегали люди, похожие на муравьев, когда в спящий муравейник суют горящую палку. Они стреляли из автоматов наугад, рассылая вокруг бессмысленные, слепые очереди.

Ваха достал из-за спины вторую гранату, вправил луковицу в трубу гранатомета и, стоя в рост, вспомнил бесстрашие Басаева на крыше башни, под огнем русских снайперов. Прицелился в соседний, отчетливо различимый танк, с катками, фальшбортом, нашлепками активной брони, с длинным тяжелым орудием.

«Аллах акбар!» – сказал он, радуясь гибели первого танка, беспомощности и страху врагов. Выстрелил. Граната, как маленький метеор, полетела вниз, ударила рядом с танком и пошла отскакивать, словно плоская галька от морской воды, разбрасывая яркие брызги.

Автоматчики засекли выстрел гранатомета, полет гранаты. Различили на крыше дома стоящего стрелка с трубой, озаренного светом горящего танка. Несколько автоматов ударили вверх под разными углами, скрещивая на крыше длинные мерцающие иглы. Ваха почувствовал укол в грудь, стал падать с крыши. И пока падал, его не оставляла жгучая боль в груди и ожидание того, что за спиной у него вырастут крылья. Он кувыркнулся в снег, как подстреленный рябчик, и солдаты осторожно приближались к бездыханному телу, наставив на него автоматы.

Сержант Клычков, по прозвищу Клык, попавший в плен вместе с рядовым Звонаревым, не сомневался, что случившееся с ним несчастье преодолимо. Силач, везучий, почитаемый во взводе за бесстрашие, грубую справедливость, соленые шутки и умное самообладание в бою, он верил в свою удачу. Знал, что не погибнет на этой войне и благополучно, живой и невредимый, вернется домой, в воронежский фабричный городок, где ждет его родня, интересная и денежная работа в охранном предприятии и разведенная соседка Надька, весело и бесстыдно учившая его любовным забавам. Пуская гранату в окно дымящего здания, прыгая с пулеметом наперевес через воронки, рассматривая убитого чеченца, чью грудь разворотила очередь его пулемета, он испытывал чувство, будто кто-то невидимый благоволит к нему, оставляет его в живых, устраняет из жизни тех, кто хотел бы его умертвить. Заглядывая в платяной шкаф разгромленной квартиры, кидая в костер ножки столов и стульев, выпивая стакан трофейной водки и рассказывая хохочущим солдатам похабный анекдот, Клык не сомневался в своем превосходстве не только над товарищами, не только над стреляющими в него врагами, но и над невидимой, витавшей в развалинах силой, управлявшей судьбами людей, исходом боев, течением этой войны, на которой ему гарантирована безопасность и жизнь.

Когда его оглушили в подвале, обмякшего, с тупой болью в затылке проволакивали по черному подземелью, кидали в липкую зловонную лужу, стреляя над его головой в невидимых преследователей, вытаскивали из чугунного люка, подталкивая стволами автоматов, били ногами на грязном снегу, наклоняя оскаленные бородатые лица, стаскивали полуобморочного, с выбитыми зубами и залитыми кровью глазами в холодный, обитый железом отсек, Клык, страдая и охая, сохранял в себе скрытую силу и злость. Был убежден, что вырвется от чеченцев, жестоко и беспощадно им отомстит. Найдет в каземате, среди ржавых листов железа, лаз, по которому выберется и ускользнет. Или улучит момент, вырвет из рук врагов оружие и, расстреливая их в упор, проложит дорогу на волю.

Но когда привели его вместе со Звонарем на допрос, поставили под голой электрической лампой на замызганный пол, перед железным столом с замусоленной тетрадкой, когда в комнату вдруг вошел чернобородый, с чернильными выпуклыми глазами человек, остановился перед ними и стал молча, долго смотреть влажными немигающими глазами, Клык в этом взгляде внезапно почувствовал свою смерть. И когда человек ушел, оставив на полу комочки мокрой глины, и мозг начал медленно оттаивать, то поселившийся в нем ужас не исчезал, трогал изнутри ледяными щупальцами.

Начальник чеченской разведки Адам, показавший пленных Басаеву, приступил к допросу. Он не ставил себе задачу добыть у пленных ценную боевую информацию, которой те и не могли располагать. Он желал подчинить их своей воле, чтобы использовать в хитроумном замысле – с их помощью заманить штурмующую русскую часть в ловушку и там уничтожить. Он велел охране отвести в камеру щуплого, бледного рядового. Оставил в комнате для допросов сержанта, угадав его ужас, внезапную, поразившую его слабость.

– Ну что, сержант Клычков, пришла тебе пора отвечать за твои преступления. – Начальник разведки оглядывал Клыка с ног до головы, как лесоруб оглядывает дерево, которое нужно срубить, ищет на круглом, сильном стволе место, куда вонзит топор. – Мы знаем о тебе все. Наши люди следили за тобой постоянно, с момента, когда ваша разбойная армия вторглась в Чечню и вы шли по нашим дорогам и селам, сея кругом смерть и горе. В этой тетрадке собраны все твои преступления, записан каждый твой подлый шаг, – он поднял на ладонях замусоленную, с загнутыми краями тетрадь.

Клык стоял под голым, жестоким светом лампы, щурясь на свои хромированные наручники. Хотел сказать, что не совершал преступлений. Двигался вместе с замызганными боевыми колоннами по грязным, раздавленным дорогам. Проходил, не задерживаясь на марше, сквозь зажиточные села с красными кирпичными домами, железными, крашенными в зеленое, воротами, с островерхими, словно заряд гранатомета, мечетями. Мерз на ветру, прижимаясь к мокрой броне. Ел сухой паек, тоскуя по горячей еде. И с марша, задержавшись на день в наспех построенном лагере, был брошен в Грозный, в его первые пожары и взрывы, под пулеметы и винтовки снайперов. Он хотел сказать об этом маленькому человеку с красноватой бородкой, получившему над ним непомерную власть. Но язык разбух во рту, словно его укусила пчела. Мысли, толпившиеся в голове, не превращались в слова, роились беспомощно и бестелесно, как тени.

– Сегодня ты убил нашего народного певца Исмаила Ходжаева, – продолжал начальник разведки, чувствуя, как острие этих слов подобно топору погружается в живую толщу дрогнувшего, обреченного дерева. – Он был замечательный артист, любимец чеченского народа. Его песни были о любви, о свободе, о силе человеческого духа. Когда ваши бандитские войска вторглись в Ичкерию, он не мог оставаться просто певцом. Он взял автомат. Его учили петь и не учили стрелять. Тебя учили стрелять, убивать. Ты пришел к нам из своей проклятой России, чтобы лишить нас наших песен, наших певцов, нашей культуры. Что сделать с тобой за это?