Идол
Шрифт:
Ссылка — это не временное неудобство, как он незаметно для самого себя считал всё это время. Нет, это гораздо, гораздо дольше…
— А может, когда год пройдёт, тебя вернут? — спросил он вдруг дрогнувшим голосом.
Семён как-то нервно рассмеялся.
— С чего вдруг? — от смеха его косматая борода дрожала. — Кто ж мне даст один год? И речи не шло. «Вернут»! Да-да, больше им делать нечего.
— А сколько тебе дали? — Лунев облизнул пересохшие губы.
Семён задумался.
— Нисколько, — произнёс он наконец. — У меня ссылка бессрочная, на усмотрение высшего руководства.
Бессрочная. Это слово будто обухом по голове ударило Лунева. Бессрочная — это значит без срока. Без срока — значит, без установленного конца. Никто не обещал, что освободят тебя тогда, или тогда, или даже вон тогда. Нельзя даже подумать: «Мне осталось всего лишь…» и назвать цифру. Ссылка прекратится, только если будет волеизъявление сверху, слово, сказанное вдруг в качестве одолжения или для своих непонятных целей. Когда оно будет сказано — ещё через год, через пять лет, через двадцать? Откуда он знает, когда надумают они или Он лично?
Или не надумают. Никогда.
«Ни-ког-да. Так и будет, так и будет со мной, я чувствую. Потому что это я, потому что именно для меня существует эксклюзивное ни-ког-да, изготовленное и прибережённое специально, чтобы преподнести мне. И мне преподнесут это ни-ког-да, вручат насильно, если я откажусь, а я буду отказываться, но это не будет иметь никакого значения. Мне уже выбрали судьбу, уже спроектировали и продумали все детали, я знаю… знаю…»
Чёрная дыра, бездна разверзлась перед ним, готовая принять его, падающего, закрывающего глаза, теряющего рассудок.
«Бессрочно, — почти вслух повторял он беззвучно шевелящимися губами. — Бессрочно. Бессрочно. Бессрочно». Стены домика — непонятно, откуда появились — квадратно очерчивали его и темноту, которая входила через окошко и наполняла помещение. Света почти не было, кроме слабейших отблесков — это ужасная беспроглядная ночь, сюда очень хорошо добавился бы красный, как цвет заката уже минувшего и оставившего после себя темноту, красные пятна, как кровь на снегу, как кровь, льющаяся по снегу от горизонта всё ближе и ближе, покрывающая сугробы и заснеженные ели, тусклый жёлтый отблеск злобных глаз, ночь, ночь…
— Лексей! Что с тобой, в конце концов? Успокойся!
Семён, совсем невидимый в темноте, сидел где-то в углу и говорил слова и фразы. Лунев же повторял только: бессрочно, бессрочно, бессрочно.
Ссылка — это на вечность! Он никогда не выйдет отсюда.
— Эй, Лунев! Собирайся — и на выход.
«Что?» — спросил он без голоса, обернувшись на чёрную фигуру в двери.
— Пошли, говорю. В столицу тебя повезём. Приказ сверху, — охранник ухмыльнулся и вышел.
— В столицу? — тихо проговорил Лунев. — В Ринордийск? — он остановил одичавший взгляд на Семёне. Вопрос и восклицание одновременно слились в этом взгляде.
— Вот видишь, — пробормотал Семён. — Я же говорил…
Лунев поднялся, шагнул к двери. Он не понимал, что делает сейчас, что ему надо делать и что делать положено. Остановившись на секунду у дверей, он снова оглянулся на Семёна.
— Иди, Лексей, — кивнул тот. — Иди.
81
Ринордийск нахлынул оглушительной волной.
Смутно вспомнились одиночные высотные домики у горизонта: они стояли далеко друг от друга и, казалось, что за ними больше ничего нет, кроме лимонно-серого неба. Этот футуристический пейзаж тогда ещё выглядел совершенно нереалистичным.
А эти волны красного, фиолетового и лилового — откуда они все? Пурпурно-сиреневая дымка в воздухе, душная, вязкая, от которой голова кружится — что она? Столько машин — и все шумят, несутся, их визг просто заполняет слух. И ещё что-то говорят люди, что ведут его, окружив, но их слов уже не разобрать.
Длинные улицы, высокие светлые здания — почти такие же, как остались, оказывается, далеко в памяти, и если сравнить их с полустёртыми уже воспоминаниями, не останется сомнений — да, это те самые образы, что можно извлечь теперь откуда-то из глуби, то, что и лежало там долгое время, затерянное и позабытое. Это Ринордийск — Лунев снова был здесь.
Он не понял: не понял ни причин, ни последствий. Он не знал, куда его ведут так долго и зачем, и не спрашивал. Во-первых, не додумался. Во-вторых, ему было всё равно.
Месяцы, проведённые в приозёрье, слишком сильно повлияли на него. Хоть теперь под огнями столицы и произошла разморозка, последствия ссылки оказались необратимы — в отмёрзшем существе уже не было никаких чувств и стремлений. Последние их слабые отблески — жажда чего-то, что ожидало впереди — были вытрясены дребезжанием вагона и многодневной тряской. Блеск и шум столицы обрушились на абсолютное равнодушие без формы, цвета и температуры.
Вокруг было много знакомых и полузнакомых лиц. Эти люди обступили Лунева и вели его куда-то — по улицам Ринордийска, по паркам со скамейками и клумбами, по площадям с фонтанами. Некоторые говорили без умолку, торопясь поведать ему как можно больше за короткий срок: Евгений Зенкин, тараторя и боязливо косясь на других сопровождающих, всё что-то рассказывал и рассказывал, иногда его дополнял Анатолий, опять забыл фамилию. Было много людей в чёрной форме и они, по большей части, молчали, иногда отдавая короткие указания. Был среди них и Кирилл Эрлин, Лунев его узнал. Он нашёл, что сопровождается довольно странной и малосочетаемой компанией, но, отметив эту особенность, разбираться в ней не стал.
Улицы, здания и весь город — они как будто те же самые, что и раньше, в прошлое лето, но, в то же время, необъяснимо другие, в них что-то чуть-чуть и роковым образом изменилось. Что-то застывшее, омертвевшее проглядывало за сохранившимся фасадом, будто за время, пока Лунева здесь не было, нечто важное надломилось и затихло.
А люди вокруг всё говорили, и говорили, и говорили… Лунев слушал с тупым равнодушием. Он действительно ничего не чувствовал по поводу того, что привычная жизнь из Ринордийска ушла: всё притихло, притаилось, построилось в заданном порядке. Как ничего не чувствовал, когда они проходили мимо пустого старого парка и заброшенного здания в нём — бывшего Дворца Культуры. Собрания богемы прикрыли, — рассказали ему. Да, теперь здесь никто и не появляется почти. И фонари больше не зажигают. Всё, праздник потух: его грубо и резко призвали к порядку. Бьющий ключ жизни заледенел, охваченный мёртвым холодом, промёрз насквозь и иссяк.