Чтение онлайн

— Подожди, приедет милиция! Весь район будет знать, как жену бил! Тебя суд заберет!

На ее крик из окрестных домов стали выбегать женщины.

— Он Нутенеут опять бил! — кричала Лидочка, подтягивая сползавшую с живота юбку. — Надо к ней ходить! Пусть знает, что мы в район письмо напишем! Разве это муж? Это морж клыкастый!

Спустя минуту соседки, возглавляемые Лидочкой, шагали к дому Нутенеут, на ходу выясняя подробности ночного скандала между председателем их сельсовета Нутенеут и ее мужем.

Тяжелый живот не помешал Лидочке легко взбежать на крыльцо. Она толкнула дверь, нота оказалась запертой.

— Открывай, Нутенеут, мы с тобой говорить хотим! Открывай!

Женщины стали заглядывать и барабанить в окна.

— Выходи, Нутенеут! — припав к стеклу, пискляво призывала пожилая швея Гиуне. Она выбежала на улицу, успев натянуть на себя лишь юбку и кургузую безрукавку, которую стягивала обеими руками за борта, стараясь прикрыть могучую голую грудь. Безрукавка, не выдержав, затрещала, и в прорехе оголилась спина Гиуне.

— Нутенеут, выходи! — выкрикивала Гиуне. — Меня тоже один раз мой Аре бил! Я тебе расскажу, что я потом делала, чтоб он меня боялся! Слышишь, Нутенеут?

В доме тишина.

— Там пусто, а мы стучим, — догадалась одна из женщин.

— Я сама видела — дома она! — не сдавалась Лидочка и обиженно крикнула в занавешенное тюлем окно: — Если тебе стыдно, можешь прятаться! Пускай тебя бьет Еттувье, а мы на работу пойдем!

Потолкавшись еще немного под окнами, женщины не охотно покинули двор Нутенеут.

Ротваль, миновав свой дом, шагала рядом с Гиуне.

— Куда так рано идешь? — спросила Гиуне, по-прежнему сжимавшая на груди безрукавку, хотя теперь это было уже ни к чему: борта свободно сходились на груди за счет огромной прорехи на спине.

— В мастерскую иду, — ответила Лидочка. — Тапочки шить хочу быстро, мне бисер красивый из района почтальон привез. Одному человеку подарок надо делать.

— Летчику? — осведомилась Гиуне.

— Зачем мне летчик? — пожала плечами Лидочка. — Девушке из района подарок, я с ней знакомилась, когда на курсах швейных была.

— Это можно, иди, — разрешила Гиуне, хотя не она заведовала колхозной пошивочной мастерской, а Лидочка Ротваль.

Проходя мимо дома Коравье, Лидочка вспомнила, что забыла сверток с едой для старика. Еще вечером она сварила кусок жирной оленины, завернула в газету, собираясь утречком занести ему, и вот, пожалуйста, — началась вся эта история с Нутенеут, и она забыла о Коравье.

«Ладно, днем отнесу, — подумала Лидочка. — Все равно он еще спит».

Через час село окончательно пробудилось, и сто две жительницы его, начиная с шестнадцатилетней Леночки Илкей, что в переводе на русский язык означает Молния, и кончая восьмидесятидвухлетней старухой Рынтытваль, что по-русски значит Брошенная, заняли свои рабочие места: кто в конторе, кто в пошивочной, кто на звероферме, кто в собственном доме…

Да, в селе сейчас хлопочут одни женщины. Из мужского населения во всем селе находится лишь четверо: молодой пастух Ким, заглянувший из тундры на несколько дней домой, знакомые уже нам Еттувье и старик Коравье, да еще один старик — Пепеу, который вчера вернулся из районной больницы и, вконец напуганный и изморенный непривычной болтанкой в самолете, теперь крепко спит. Остальные мужчины ушли на моторных вельботах охотиться в океан, и никто не знает точно, когда они вернутся.

Так в селе пока хозяйничают женщины. И работу она выполняют женскую: шьют, варят на звероферме завтрак лисицам — будущим «чернобуркам», сортируют на складе пушнину, щелкают на счетах в конторе… И разговоры у них идут тоже чисто женские.

Леночка Илкей, то есть Молния, немножко проспала, потому что бегала среди ночи к вельботам провожать отца. Она примчалась в мастерскую позже всех, но в первую же минуту успела узнать все, что случилось с Нутенеут. Леночка сидела на полу возле двери, поджав ноги, шила кухлянку, а ушки держала на макушке. Впрочем, все швеи, все двадцать женщин, сидели, как и Леночка, на полу в большой комнате, насквозь пропахшей сырой кожей, и шили кухлянки, выполняя срочный заказ геологической партии, полученный недавно колхозом. Женщины орудовали иглами, отматывали с клубков нитки из оленьих жил и разговаривали, а Леночка тоже орудовала иглой к отматывала нитки, но молчала и слушала.

После того как история с Нутенеут была исчерпана, Гиуне, на которой вместо разодранной безрукавки был надет теперь какой-то допотопный китель, застегнутый на все пуговицы, Гиуне, не отрывая глаз от иголки и не глядя на свою заведующую Лидочку Ротваль, сказала:

— Ты слышала, Ротваль, одну новость? В районе теперь так делают, что можно ребенка не родить.

Лидочка повернула к ней смуглое плоское личико, привычным движением языка передвинула за щеку бисер, который держала во рту, и, усмехнувшись, ответила:

— Такую новость, Гиуне, давно все забыли.

— Тогда почему ты в район не едешь? Все знают, летчик твой назад не вернется, — сказала Гиуне.

— Зачем мне летчик? — весело ответила Лидочка. — Мне ребенок надо. Мне беленькие дети нравятся.

— Я твой летчик видала, — сказала пожилая швея с седыми мелко заплетенными косичками. — Он черный, как сопка, был.

— А дети русские все беленькие, — весело возразила Лидочка и чистосердечно призналась: — Я потом еще одного русского рожать буду. Мне два беленьких сына надо и еще дочка. — И мечтательно объяснила: — Они вырастут, в Москву поедут, я на самолет сяду, тоже в Москву полечу.

Тогда самая старая швея, у которой на лице было столько морщин, сколько трещин на земле, и у которой вместо гортани, казалось, была вставлена хрипящая трубка, заерзала в своем углу и прохрипела:

— Чаат брать надо, бить тебя надо. Твой летчик бросал тебя, — она хотела еще что-то сказать, но трубка отказала, и все последующие слова слились в свистящее шипение.

— Он меня не бросал, он меня любил. Я сама ехать с ним не хотела, — беспечно ответила Лидочка, сверкая узкими глазами, хотя про себя знала, что говорит неправду.