Чтение онлайн

— Да. В тех местах та еще давка будет. Половина наших экспедиционных войск соберется. Виски?

— Давайте, — согласился Уир.

— В четверг вечером, когда весь наш тыл будет забит транспортами, я свожу вас в деревню и устрою отвальную.

— То есть?

— Подождите, увидите. Вам этого давно хотелось.

Уир с подозрением посмотрел на Стивена, но промолчал. Он догадывался, что тот затеял. Слышал от возвращавшихся с отдыха солдат, что на краю деревни есть один фермерский дом, в окнах которого всю ночь не гаснет свет. Живут в нем, рассказывали Уиру, мать с дочерью, готовые обслужить хоть целый взвод.

Мысль об этом испугала Уира. Впервые он прикоснулся к женскому телу только в семнадцать лет, но тогда испуганно увильнул от возможностей, которые оно сулило. Девушка была годом старше его, но казалась принадлежавшей к другому поколению. Он застеснялся, чувствуя себя слишком юным для того, что она ему предложила; она же, обладая чувством юмора и житейским опытом, относилась к предстоящему как к чему-то на редкость простому и до того естественному, что дальше некуда. Он был наслышан о всех этих делах и успел усвоить: они чрезвычайно постыдны и столь же приватны, и ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то видел, как он в этом участвует, — даже причастная к ним девушка. И Майкл отклонил ее авансы, сказав себе, что лучше подождать, пока не повзрослеет.

Попутно он смятенно приглядывался к знакомым супружеским парам, в частности к собственным родителям. Родители сидели в гостиной их просторного кирпичного дома, читая или играя в карты, а он смотрел на них во все глаза, рисуя себе сцены разврата. Когда мать поворачивалась к нему и, отложив шитье, склоняла к плечу голову и спрашивала, о чем он размышляет, ему приходилось быстро фокусировать затуманившийся взгляд на проборе в ее волосах, на бусах, на скромном платье, выбрасывая из головы картины распаленных органов и переплетения тел. Конечно, все это были дела естественные, те, посредством которых жизнь обновляла себя и двигалась дальше, и тем не менее он, наблюдая за болтовней родителей с их состоявшими в браке знакомыми, не мог не дивиться странному заговору, который позволяет им укрывать за деланно скромным поведением на людях свои подлинные поступки.

Он начал приглашать женщин на танцы или чаепития в родительском доме, но в этих случаях вопрос о сексе никогда почему-то не вставал. Время от времени он держался с ними за ручку или, при особом везении, получал прощальный поцелуй в щеку. В университете женщины были наперечет, образование они получали отдельно, а с мужчинами встречались лишь на краткое время, да и то под строгим присмотром наставниц. Если бы он сделал это хоть раз, то знал бы, как вести себя дальше. В двадцать три года Уир подумывал о том, чтобы снова наладить связь с той девушкой, спросить, остается ли в силе ее предложение, однако понял — об этом и помышлять-то нелепо. А позже узнал, что она замужем.

В Королевские саперные войска он вступил за два года до того, как разразилась война. Целомудренное мужское содружество снабдило его неплохим камуфляжем. Здесь он мог наконец быть таким же, как все: мужчиной, который отнюдь не чурается общества женщин, но в силу обстоятельств лишен его, — прискорбно, конечно, однако (в его случае) легче так, чем наоборот. Он мог сокрушенно шутить заодно с другими по поводу их отсутствия, и слова его были приправлены подлинным состраданием.

В первые шесть месяцев войны Майкл испытывал радостное облегчение. Он приобрел репутацию офицера чудаковатого, но надежного, неизменно сохранявшего бодрость духа. Университетское образование Майкла способствовало быстрому продвижению по службе, а его энтузиазм воодушевлял подчиненных. Однако бои становились все более ожесточенными, артиллерийские обстрелы все более интенсивными, и нервы его начали сдавать. Никто не готовил его к жизни в пробитых глубоко под землей туннелях в три фута шириной. Да и ощущение, что в окопах его могут в любую секунду убить, ему тоже не нравилось.

К тридцати годам отсутствие физических связей с женщинами стало скорее прорехой в его жизни, чем привычным удобством. Он устал от своего невежества, но и другим завидовать перестал. Ему удалось убедить себя, что вряд ли он упустил что-то настолько уж выдающееся. Заурядная, ничем не примечательная функция человеческого организма, — и хорошо, что он не придает ей никакого значения. Мысль о том, что стоило бы покончить с воздержанием, становилась все более и более неопределенной, он усматривал в ней практические трудности, преодоление которых наверняка окажется непосильным, — и в конце концов сама попытка такого рода стала представляться ему немыслимой.

Тяжелый артиллерийский обстрел не стал вопреки опасениям многих, предвестием большого наступления. Он сменился другим, слабым и недолгим, а затем вернулась относительная тишина. Ночью были высланы дозоры — прислушиваться к звукам обыденной жизни немцев: те чинили проволочные заграждения, пришивали оторванные пуговицы, их посещали санитары, раздававшие присыпку от вшей, и старый баварец-парикмахер. Окопались они получше британцев, да и снабжались тоже — полевые кухни и бочонки с пивом добирались до второй, резервной линии окопов. Время от времени ночь оглашалась звуками народных песен. Они были не такими сентиментальными, как у британских солдат, но исполненными печали воспоминаний о родных краях.

Стивен, лежа бок о бок с Бирном в орудийной воронке, чувствовал, как напрягается от ненависти к ним его тело. Многие бойцы из его взвода питали уважение к немцам, а в пору затишья относились к ним с терпимостью, граничившей, как ему казалось, с приязнью. Но им владела лишь одна потребность: расправиться с ними, отплатить им сталью и взрывчаткой, металлом, рвущим мягкие ткани и корежащим кости. Когда война закончится, в сердце его найдется место для понимания и даже великодушия, пока же он дорожил своей ненавистью — как средством спасения и собственной жизни, и жизней его солдат.

Он повернулся к зачерненному жженой пробкой лицу Бирна, прижал к его уху губы и прошептал — так тихо, что поскрипывание, с каким язык Стивена проходился по зубам и нёбу, казалось более громким, чем слова:

— Пулемет на дальнем фланге. Никаких передвижений. Все спят. Можно возвращаться.

Ночь, на их счастье, стояла беззвездная; луну надежно упрятали валы дождевых туч. Ветер дул не настолько порывистый, чтобы освободить ее, дать ей облить светом изрытую снарядами землю, на которой они лежали. Сквозь его шелест и бормотание пробивалось пение соловья.

Стивен с сожалением тронул пальцами рукоять так и не пригодившегося ему сегодня ножа. Бирн кивнул. Он прихватил с собой самодельную дубовую дубинку в два фута длиной. Однажды, коротко замахнувшись ею, он резким движением запястья размозжил череп немецкому часовому.

Они выбрались из воронки и поползли к своим траншеям, где их ожидала самая опасная часть ночной вылазки, пересечение четырех рядов колючей проволоки: нужно было скатиться в окоп без того, чтобы их обстреляли немецкие пулеметы, постоянно державшие на прицеле брустверы британцев, либо собственные часовые, дремавшие на постах, а потом, искупая вину, палившие на первый же услышанный звук.