Художник
Шрифт:
Правда, его вид будил тоску. Глеб уже мог понять психологию предков, чья жизнь протекала в окружении лесов и болот. Но принять этот образ жизни было выше его сил. Кто сжился с вихрем больших дел, разнообразием цивилизации, кто побывал в просторах космоса — того уже не прельстит неторопливое бытие среди трав и закатов. Такой человек поклоняется иным богам сердца.
Наступил день, когда небо с утра стало высоким и серым. Как всегда, в такую погоду хмурилась вода, и не было ветра. Все застыло в предчувствии перемен. Глеб ценил такие дни — медленно меняется освещение, глазу не надо гнаться за быстрыми переходами цвета, можно работать неторопливо, обдумывая каждый штрих.
Он писал увлечённо и отрешённо. Но вскоре что-то стало мешать. Цвет зелени становился глуше, на него наползала какая-то тень, хотя все вокруг оставалось прежним. Это раздражало Глеба, потому что никак не удавалось понять причину перемен. И он ещё больше сосредоточивался, ибо только через это приходит понимание.
Холодная капля упала на руку, Глеб вздрогнул. Влажная зелень капли кричала о своей химической природе. “Как меня угораздило брызнуть хеокраской…” — подумал Глеб, недоуменно разглядывая пятно. Но тут по кустам пронёсся шелест, и уже несколько капель упало на руки, лицо, одежду. И все они были кричаще-зелёными. Глеб вскочил.
Хлынул ливень. Зелёный дождь. Ядовитые струи дождя били сверху, сбоку, словно заработал исполинский душ. Химическая окраска растекалась по листьям, впитывалась землёй, наполняла собой воздух, для неё не было преград, не существовало укрытий. Скоро поверх настоящей зелени всюду лежала искусственная, как лак.
Глеб стоял ошеломлённый и непонимающий. С него лило. Его цепкая зрительная память навечно запечатлела картину победы химии над зеленью природы, над гаммами нежных оттенков и полутонов. То была сама фальшь, торжествующая, все обволакивающая фальшь цвета, рождённая слепым взглядом в чреве какой-то реторты.
Художник кинулся к палатке: должно же быть этому надругательству объяснение! Его век хорош тем, что в нем не существует секретов и можно услышать ответ на любой вопрос. Он нажал кнопку мегафона.
— Что происходит?… (Он назвал координаты речки.)
Несколько секунд аппарат тихонько гудел, — где-то за тысячи километров мозг информации искал среди бездн событий дня объяснения крохотному происшествию в долине ничего не значащей речки.
Наконец Глеб услышал равнодушный голос, перекрывающий шум ливня.
— Производится санитарная обработка участков размножения вредных насекомых. Обработка осуществляется посредством дождевого полива препаратом…, (последовало трехэтажное название).
— Почему, почему дождь зелёный?! — закричал Глеб.
— Препарат не удалось получить бесцветным, — последовал бесстрастный ответ. — Тогда ему был придан маскирующий цвет зелени, чтобы не мешать эстетическому восприятию природы во время дезинфекции. Препарат и маскирующая окраска совершенно безвредны.
Глеб отбросил мегафон. Слепцы! “Эстетическому восприятию”! Для них всякая зелень — зелень.
Он огляделся. Дождь утихал, брызнуло солнце. Вокруг все засверкало однотонным блеском. Мёртвый лак стёр улыбку светотени, сравнял оттенки, все стало одинаковым и потому безобразным.
То был конец. Пусть этот глянец исчезнет к вечеру, все равно. Он опоздал со своим замыслом. Теперь ему не удастся избавиться от увиденного, его всюду будет преследовать бездушный лик искусственной зелени. Всюду и, может быть, всегда.
Глеб торопливо собрался. Здесь ему больше делать нечего. Он сложил пожитки в птерокар. Последний раз обернулся. Деревья, трава, кусты зеленели ярко и одинаково.
И ещё чего-то не хватало. Глеб не сразу понял чего. Да, умолк комариный звон. Совсем. Полчища мучителей уже никому не причинят беспокойства.
Глеб завёл птерокар.