Чтение онлайн

Желанная цель сияла впереди, почти досягаемая, в течение десятилетий. Практически никто из ее современников не верил, что это случится, хотя истина должна была стать ясна столетиями раньше: человеческое тело материально. Однажды, необходимые знания и усилия смогут предохранить его от любого разрушения и разложения. Эволюция звезд и космическая энтропия могли бы оказаться непобедимыми или нет, но для этих задач впереди были целые эпохи. В середине двадцать первого века проблемами были старение, болезни, насилие и перенаселенная планета.

— Грейс была моим лучшим другом. Мы были студентками, — Маржит улыбнулась, — Тогда еще не все были студентами. Мы болтали об на эту тему, но тоже не верили, что это случится. Может быть, в другое столетие. Может быть, для наших прапраправнуков. Мы будем качать младенцев на коленях в свои закатные годы и говорить себе: «вот он никогда не умрет».

— Когда нам обеим было по двадцать два, случилось несчастье. С нами обеими, — Она опустила глаза, — Нас похитили. Изнасиловали. Пытали.

Джамил не знал, как отвечать. Это были только слова для него: он помнил их значение, он знал, что они означали страдание и боль для нее, но это могло с тем же успехом быть математической теоремой. Он протянул руку над столом, но Маржит игнорировала ее. Он неуклюже сказал:

— Это был… Холокост?

Она подняла глаза на него, покачала головой, почти рассмеявшись над его простодушием.

— Даже ничего похожего. Не война, не погром. Просто один психопат. Он держал нас взаперти в подвале, шесть месяцев. Убил семь женщин, — слезы потекли по ее щекам. — Он показывал нам тела. Они были похоронены там же, где мы спали. Он показывал нам, чем мы станем, когда он покончит с нами.

Джамил онемел. Всю свою зрелую жизнь он знал, что когда-то такое было возможно — что такое случалось с живыми людьми — но это осталось только в древней истории еще задолго до его рождения. Ретроспективно, мысль казалась невозможно глупой, но он всегда воображал, что изменения произошли таким образом, что никто из живущих сейчас не видел этих кошмаров. От самого минимума, от логической необходимости нельзя было отказаться: его старейшие живущие предки неизбежно видели, как мирно отходят в вечный сон их родители. Но не такое. Не женщина из плоти и крови, сидящая прямо перед ним, которую заставляли спать на кладбище убийцы.

Он накрыл ее руку своей, подавился словами:

— Этот человек… он убил Грейс? Он убил твою подругу?

Маржит всхлипнула, но покачала головой.

— Нет-нет, мы выбрались! — Она скривила губы в улыбке. — Кто-то ударил мерзавца ножом в ресторанной драке. Мы прокопали путь наружу, пока он лежал в больнице, — Она уронила голову на стол и расплакалась, но удержала руку Джамила у своей щеки. Он не мог понять, через что она прошла, но это не значило, что он не способен ее утешить. Не так ли он прикасался к лицу матери, когда ей было грустно по непостижимым для ребенка причинам?

Она взяла себя в руки и продолжала:

— Мы решили тогда, сидя в подвале. Если выживем, больше не будет пустых обещаний. Не будет мечтательства. То, что он сделал с теми семью женщинами — и что он сделал с нами — должно стать невозможным.

И стало. Каков бы ни был ущерб его телу, человек теперь мог отключить чувства и отказаться воспринимать его. Если повреждалась плоть, ее стало можно починить или заменить. На тот маловероятный случай, что разрушится кристалл, у каждого были запасные копии, разбросанные по вселенным. Ни одно человеческое существо не могло причинить физической боли другому. Теоретически, человека все-таки можно убить, но это требовало усилий, сравнимых с уничтожением галактики. Всерьез рассматривать то или другое могли только злодеи в плохих операх.

Джамил изумленно прищурил глаза. Она произнесла последние слова с такой яростной гордостью, что не оставила сомнений в своем успехе.

— Ты — Ндоли? Ты изобрела кристалл? — В детстве, ему говорили, что аппарат внутри его черепа создал человек, умерший давным-давно.

Маржит ласково погладила его по руке.

— В те времена, очень немногих венгерских женщин можно было спутать с мужчиной-нигерийцем. Я никогда не меняла свое тело до такой степени, Джамил. Я всегда выглядела примерно такой, какой ты видишь меня сейчас.

Джамил успокоился. Если бы она оказалась самим Ндоли, он мог бы поддаться чистому благоговению и начать нести обожательскую чушь.

— Но ты работала с Ндоли? Ты и Грейс?

Она покачала головой:

— Мы приняли решение, и сразу же застряли. Мы занимались математикой, а не неврологией. Тысяча вещей тогда происходили одновременно: создание тканей, сканирование мозга, молекулярные компьютеры. Мы не знали по-настоящему, куда приложить усилия, какие проблемы нам следует принять на себя. Изобретение Ндоли не явилось для нас громом с ясного неба, но мы не играли в нем роли.

— Некоторое время почти всех настораживал переход от мозга к кристаллу. На раннем этапе, кристалл был отдельным устройством, которое обучалось своей работе через подражание мозгу, и которому приходилось передавать контроль над телом в определенный момент. Потребовалось еще пятьдесят лет, чтобы сконструировать его постепенно заменяющим мозг, нейрон за нейроном, беспрерывным переходом в подростковом возрасте.

Значит, Грейс дожила до изобретения кристалла, но промедлила и умерла, прежде чем успела воспользоваться им? Джамил удержался от выбалтывания своих заключений. Пока что, все его догадки оказались неверными.

Маржит продолжала:

— Некоторые люди не просто настораживались. Ты не представляешь, как яростно Ндоли проклинали в определенных кругах. И я говорю не только о фанатиках, выплевывавших трактаты о «победе машин» и их «нечеловеческих целях». Антагонизм некоторых из них не касался деталей технологии. Они сопротивлялись бессмертию в принципе.

Джамил рассмеялся:

— Почему?

— Десять тысяч лет софистики не исчезают за одну ночь, — сухо заметила Маржит. — Каждая человеческая культура потратила огромные интеллектуальные усилия на задачу примирения со смертью. Большая часть религий создавала изощренные системы лжи по этому поводу, превращая смерть в нечто иное, чем она была на самом деле, хотя некоторые из них предпочитали лгать о жизни. Но и самые светские философии искажались от необходимости делать вид, что смерть была к лучшему.

— Заблуждение натурализма в его самой яркой форме, и самое очевидное, но это никого не смущало. Поскольку каждый ребенок мог сказать, что смерть бессмысленна, несправедлива и невыразимо отвратительна, обязательным долгом софистики стало уверять в обратном. Писатели веками утешали себя самодовольными пуританскими сказками о бессмертных, желающих смерти умоляющих о смерти. Не стоило ожидать, чтобы все они, вдруг оказавшись перед лицом отмены смерти, признали, что только подбадривали себя. И самодеятельные философы-морализаторы — большинство из них не испытывали в жизни большего неудобства, чем опоздавший поезд или угрюмый официант — принялись завывать о гибели человеческого духа от этой ужасной чумы. Мы нуждались в смерти и страдании, чтобы закалить наши души! Только бы не ужасные, ужасные свобода и безопасность!