Чтение онлайн

Стрижак знал много больше! Даже цену девятнадцати акций!

Вернувшись домой, он хотел позвонить Кужелеву, но телефон ожил сам, причем пробивалась междугородка, но, провозившись с замком, Андрей не успел снять трубку. Второй звонок последовал через минуту.

— С вами будет говорить господин Артельянц, — известил ласковый женский голос.

Хозяин газеты говорил с легким южным и одновременно кавказским акцентом, чем-то напоминающим голос киношного Сталина.

— Господин Хортов, благодарю вас за смелость и объективность. Это очень нужный и своевременный материал. Хочу познакомиться с вами поближе. Мои помощники вас известят о месте встречи. Всего вам доброго и творческих успехов!

Сказано было на одном дыхании и на одной ноте и не услышаны вежливые слова в ответ.

Хортов положил трубку и не успел переварить случившееся — звонок Хозяина был явлением знаковым, — как телефон вновь забренчал.

— Что у тебя все занято? Поздравления получаешь? — хмуро спросил Кужелев. — Значит, так, моего совета не послушал — пеняй на себя. Может случиться все что угодно, ситуация непредсказуемая, потому как информации мизер.

— А ты что так смело-то, по телефону? А вдруг?..

— Телефон у тебя чистый, кто контролирует квартиру, установить пока не удалось. Не исключено, что редакция или хозяин газеты. Так, в целях твоей безопасности. У него есть собственная служба, лучше любой разведки. Закладку в гардине пока не трогай. Боюсь, что и на телефоне повиснут, но я сразу же предупрежу, если что… Все понял?

— А что ты такой добрый? — спросил Андрей.

— Ботинки жмут, а обувь надо разнашивать, чтоб мозолей потом не натирать…

— Это верно.

— Позвони нашему знакомому адвокату. Пощупай его, понюхай, какой пастой чистит зубы.

— Я вроде как журналист, а не нюхач.

Кужелев не мог да и не хотел скрывать раздражения.

— Ну да, как информация, так нужна! И за здорово живешь. А помочь — уже и брезгует. Успокойся, пехота! За информацию все платят информацией. Не ты первый!

— Ладно, не ори, — пробурчал Хортов. — Что надо сделать?

— Для твоей же пользы, пехота. Позвони, потолкуй. Он не такой уж и убогонький, каким представляется…

В этот момент кто-то вступил в разговор и Кужелев замолк. Потом явился голос барышни, сообщивший, что Берлин на проводе.

Голос Барбары отдавался эхом в эфире и напоминал глас неба.

— Почему ты отключил мобильный телефон? — с тревогой спросила она на немецком, поскольку Андрей запрещал говорить ей на русском, чтобы не оскорблять великий и могучий. — У тебя все в порядке?

— Села батарея, — соврал как обычно Хортов. — Не проследил.

Мобильник два дня уже лежал в машине, а машина, в свою очередь, стояла в «ракушке»…

— У меня есть предложение съездить на неделю в Грецию, — как всегда непререкаемым тоном заявила законная жена. — Обещают солнечную погоду.

С год назад она купила дом на острове Лефкас, невероятно гордилась своим приобретением, позволяющем думать о себе, как о богатой женщине, но ездить туда в одиночку отчего-то боялась. После объединения Германии она осталась жить в Восточном Берлине, но, будучи в прошлом комсомольской вожачкой, посредством своих связей забралась сначала в муниципалитет, который ликвидировал социалистическую собственность, затем быстренько оказалась «новой немкой», приватизировав несколько молодежных курортов и домов отдыха на побережье Балтики.

— У меня обширные творческие планы, — сказал в ответ Хортов. — Отдыхать нет времени.

— Андрей, у тебя появилась новая женщина, — не поверила Барбара. — Я же чувствую и вижу.

Она и в самом деле обладала способностью видеть на тысячи километров, через границы, материки и океаны. По крайней мере, трижды звонила в самые неподходящие минуты, словно и впрямь знала, что у законного мужа новая любовница. Первый раз из Берлина, второй — с острова Лефкас и третий — из Аргентины. И он признавался, что это так. Супружество у них было обречено с самого начала, и Хортов несколько раз предлагал развестись, но Барбару это по некоторым соображениям не устраивало: она была тесно связана с бывшими советскими комсомольскими вожаками, теперь банкирами и крупными бизнесменами, и даже намеревалась получить двойное гражданство.

Однако у этой истории была еще одна сторона: их супружество было без брачного контракта — в пору горячей комсомольской юности он и не требовался, и теперь Андрей подозревал, что разбогатевшая жена боится развода как огня, ибо придется поделить имущество, если муж будет настаивать. По крайней мере, она при случае спрашивала об этом и убеждала его, что он не имеет морального права на половинную долю и даже откупалась, приобретая Хортову квартиру, машину и посылая деньги на жизнь.

Состояние альфонса его не устраивало, впрочем, как и семейное положение, но вырваться из порочного круга можно было лишь при условии, если будет хорошая работа и согласие Барбары на развод. А тут в последнее время с законной женой стало твориться что-то странное: ее ревность и особое зрение не имели пределов.

— Да-да, я вижу! Твоя новая женщина лежит рядом и ласкает тебя! — На том конце послышались звуки, весьма приблизительно напоминающие плач.

— На сей раз ты не угадала, — злорадно сообщил Андрей и глянул на гардину. — Сижу один в квартире и работаю.

— Я имею плёхо душа, — по-русски заговорила она. — Скушать долго нет ты…

— Не скушать, а скучать! — поправил он. — Скушать — значит съесть.

Точно так же она владела английским и французским. В Россию всегда приезжала с переводчиком (в другие страны — с другими), который хвастался, что дед его — русский офицер, полюбивший бабушку в сорок пятом году. И отсюда у него такая любовь ко всему российскому. Хортов терпеть не мог всех переводчиков Барбары, поскольку хоть брак и оставался формальным, но развесистые рога были вполне настоящими.

— Тебе неприятно слышать, что я скучаю? — голос показался жалобным.

— Если хочешь говорить по-русски, дай трубку переводчику, пусть переводит.

— О, Андрей, ты ревнуешь?

С ней нельзя было шутить, говорить иносказательно или ерничать: Барбара все понимала в прямом смысле.

— Ты свободная женщина, — отозвался Хортов, играя браслетом цыганки. — Мы же договорились.

— Не хочу свободы! Желаю неволи, рабства, но чтобы ты был мой господин!

Поскольку она вообще не понимала юмора и не умела шутить, то все сказанное следовало принимать за правду.