Чтение онлайн

Хихикает, уходит в дом.

Вся улица глазеет на Ма, как на убийцу с топором из филима ужасов.

— И если кто еще хоть слово скажет против моего сына или кого из моих детей, я вас всех, суки, порешу, и плевать мне на вашу гребаную ИРА! — Ма держит топорик над головой.

Моя Ма окончательно с катушек съехала.

Вытаскиваю пистолет, запихиваю в штаны. Теперь моя очередь защищать мою маму.

— Не шуми, Мэри помешаешь, — говорит Ма. — Папы нет дома. Но рано или поздно он вернется.

Я смотрю на ее глаз. Одно дело, что вся улица видела, но теперь еще пусть видят и в лавке, и в «Шемроке»?

— Мамуля, не ходи на работу, — прошу я. — Не надо, чтобы они тебя видели.

Ма опускает руку на живот.

— Нам добрая фея денег не принесет, сынуля.

Да, ведь Папаня вернулся. И снова тянет из нее деньги на выпивку. Мне кажется, что сильнее, чем теперь, я его уже ненавидеть не смогу. Ну, тем легче будет сделать то, что я задумал.

— А ты скажи, что упала, мамуль, — прошу я. — Там, у старых домов, где кирпичи. — Она улыбается, подтыкает одеяло под матрац. — Или что тебе в глаз резиновая пуля попала.

— Ты на самого себя-то посмотри. Вот теперь скажут, что твоя Ма тебя бьет, — говорит она.

— Так и бьешь! — Мы оба смеемся. — Они же все знают, что я недоумок!

— Ты не недоумок, Микки Доннелли, — изрекает она. — Ты умнее и храбрее их всех. Даже не знаю, откуда это в тебе.

— От тебя, мамочка. Это у меня от тебя.

Ма трясет головой.

— Ладно, малыш, рот на замок и спать.

У дверей спальни она повторяет все обычные движения. Оглядывает комнату — никогда не могу понять, что она ищет. Похлопывает по карману пальто, там ли кошелек — чтобы Папаня до него не добрался. Крутит кольцо на пальце, потому что она все еще его любит, даже после всех его выходок.

— Веди себя хорошо, — говорит она.

Только не сегодня, Ма. Сегодня не тот день.

Идет к выходу, а мне страшно.

— Мамуля, — зову я.

Возвращается.

— Ну, что тебе, Микки? Я опаздываю.

— Можно попросить у тебя одну вещь?

— Что, Микки? Только поживее.

— А ты не будешь смеяться?

— Микки, говори живо, а то я тебя взгрею.

— Ладно, неважно.

— Да чтоб тебя, малый, ты чего мне голову морочишь? — злится она и снова выходит. Доходит до площадки. Мне так стыдно просить, но после того, что я сделаю, она, наверное, никогда уже не будет меня любить.

— Мамуля, обними меня, пожалуйста! — кричу я.

Шаги замирают. Тишина. Я прячу голову под одеяло. Сам не верю, что сказал такое. Такую глупость. Сжимаюсь в комочек. Ничего. Ну, все нормально, но…

Сверху тяжесть. Сквозь одеяло. Большая. Одеяло подтыкают со всех сторон. Шлепок по заднице. Смеюсь. Высовываю голову.

— Рано ты спать улегся. — Это Моль. Смотрю ей за спину, но мамы уже нет. — Сегодня дома только ты и я, — говорит она.

Мэгги у тети Катлин. Все очень удачно складывается.

— Гляди, — предлагает она, раскрывая полиэтиленовый мешок. — Сейчас попируем.

— Ничего себе! — ахаю.

— Избалуешься ты у нас сегодня, — смеется она. — Любит тебя твоя Ма, голопопый.

Улыбаюсь. Ма меня любит. Разве всякие вкусности — не доказательство? Моль и та это подтвердила.

— Ну, хватай, — говорит она.

Достаю пакет чипсов. Чипсы с сыром и луком — лучший способ сказать «я тебя люблю». Моль смотрит, как я их ем.

— А ты не хочешь? — спрашиваю.

— От них потом изо рта воняет.

— Воняет, — соглашаюсь. — Ну и что?

Она смотрит в окно, машет рукой. Она не будет есть чипсы с сыром и луком и машет рукой. Тут не надо быть Шерлоком Холмсом.

— Тебя там парень ждет? — спрашиваю.

— Ага, — говорит она. — Ма не разрешила пригласить его в дом.

И показывает глазами: «О горе мне, Джульетте, разлученной с моим Ромео».

— Ну ладно, иди к нему, — разрешаю. — Я никому не скажу.

Глаза у нее вспыхивают, как бутылки с зажигательной смесью.

— Не, Микки, нельзя, — говорит она.

Я хохочу.

— Да ладно, иди уже.

Она тоже смеется.

— Можно?

— Да, — говорю.

Так оно даже лучше. Если никого не будет дома. Потому что вдруг что пойдет не так.

— Микки, ты моя зайка! — Крепко обнимает меня она и целует в щеку.

Да уж, кто влюблен, тот счастлив. Вот бы и нашей Ма так.

— Только, прежде чем уйти, споешь мне одну из своих песен? — говорю.

— Ладно, — соглашается она и машет в окно с такой улыбкой, что Дорис Дэй лопнула бы от зависти. — Которую?

Я точно знаю, которую.

— Ту, про маму и сына с винтовкой.

— Ладно. Ложись, — говорит она. Пристраивается рядышком.

Поет. Я закрываю глаза и просматриваю слова в голове, будто филим:

Вот боец ИРА, он в черном берете, балаклаве, темных очках, зеленом джемпере и брюках, в больших черных сапогах. У него винтовка. Его Ма выходит из дома, воздев руки к небу, как в немых филимах. Она не хочет, чтобы он уходил на войну.

Он в темном проулке, ждет. Проходит военный патруль. Он стреляет в брита. Кровь хлещет во все стороны. Патрульные убегают, бросив брита умирать. Вижу, как брит, которого застрелили у дома Старого Сэмми, лежит один-одинешинек.

Ах мамочка, мама, родная, не плачь,

Казнить их я должен, хоть я не палач,

Когда мы свободу добудем в бою,

Навеки я брошу винтовку свою.

Оркестр играет красивую филимовую музыку. Он подбегает к бриту, приставляет винтовку ему к голове.

— Пощадите меня! — рыдает брит. — Я прошу вас! Не убивайте!

Теперь я сам — боец ИРА. Я снимаю темные очки. Я уже видел глаза этого брита. Испуганные, грустные. На плакатах про не болтать.