Хмель
Шрифт:
– Могу сказать, но…
– Без «но», Володя! Без «но»!
– Ни единого слова никому, отец. Никому.
– Помилуй меня!
– Говорю: я обязан вернуть хотя бы часть долга. Это долг моей жизни и смерти.
– Какие страсти на ночь глядя! Кому обязан? Ну? Божись! Перед Евангелием. Спаси и сохрани меня, господи, в щедрости и милости своей. Э, говори.
– Я обязан уплатить господину Палло двадцать одну тысячу фунтов стерлингов по курсу двенадцатого года.
– Обязан? Разбойнику обязан? Так и знал! О, коготь коршуна! Уму непостижимо. Золотом? Двадцать одну тысячу фунтов? Спаситель! Нет, нет! Это ты сейчас придумал. Вижу, вижу!
– Тогда слушай. Скажу. В августе четырнадцатого года, в Монако…
– Опять Монако!
– Ты же хотел узнать?
– Не хочу, сударь. Никакого Монако. Уволь. Уволь.
– Ты просил, чтобы я остался дома?
– Как же, как же, Володя. И мы заживем с тобой. Славно заживем. Без фурии.
– Тогда уплатите завтра же господину Палло двадцать одну тысячу фунтов стерлингов. Пересчитаете, конечно, на наши деньги по курсу двенадцатого года. И золотом, понятно. И скажите ему, что вы его пожизненно благодарите за спасение чести и жизни вашего сына.
– Э?..
И через минуту:
– Э?.. Должен благодарить разбойника? Грабителя?!
– Я сказал, он мне спас жизнь и честь в Монако. Я проиграл и то и другое. И должен был пустить себе пулю в лоб. Ты это понимаешь, отец? Или тебе моя жизнь ничего не стоит? Только деньги, деньги, сейфы, сейфы! Ты же говоришь: написал завещание на меня и брата. Так дай же из моей доли. Спаси, отец! От бесчестья спаси. Я же и теперь из Англии приехал на деньги господина Палло. Что причиталось в посольстве, – получил лондонский ростовщик. Прошу тебя, отец!
– Господи! Господи! Э, э, э…
– Отец!
– Э, э, э…
Добропорядочный отец Михайла Михайлович Юсков, закатив глаза под лоб, грузно осел в кожаном кресле, уронив мокрую лысую голову на подлокотник.
Владимир кинулся к столу, нажал кнопку, не отнимая пальца до тех пор, пока в ореховый кабинет не вбежал запыхавшийся Ионыч.
Тут же, в кабинете, нашелся нашатырный спирт, стакан воды из хрустального графина, вызвали по телефону доктора из лазарета, а потом уже перетащили грузного старика на ореховую кровать под балдахином и открыли форточку у двух окон.
Явился доктор. Сделал укол камфоры, предупредив, что больному нужен абсолютный покой.
Подполковник Владимир Михайлович, растерянный, некоторое время топтался возле кровати и молился, молился. Тихо, про себя. Это же он, он убил собственного отца! «Есть ли предел моему падению и низости?» – спрашивал себя Владимир, расстегнув воротник мундира. Белесые волосы жидкими прядками липли ему на лоб, и капельки пота собирались у надбровных дуг.
– Неужели? Неужели, господи? – хватался за голову Юсков-сын.
Ионыч утешил:
– Все под богом ходим, Владимир Михайлович. Может, даст бог, придет в сознание. Я посижу. Не беспокойтесь.
– Спасибо, Ионыч!
Подполковник тихо, на цыпочках, чтобы не скрипнуть сапогами, вышел из кабинета.
Минуты не прошло, старик повернул голову:
– Ты, Ионыч?
– Я, Михайла Михайлович.
– Тихо. Тихо. Закрой дверь на замок. Ионыч закрыл дверь на замок.
Михайла Михайлович приподнялся на подушках и ладонью вытер пот со лба и лысины.
– Повенчалась, э, стрекоза с разбойником?
– Повенчалась, Михайла Михайлович.
– В соборе, э?
– В слободскую церковь ездили.
– С шаферами? Дружками?
– Только с хозяйкою. Более никого не было.
– Никого?
– Никого.
– Гм. Гм. Ладно. Ладно. То ли еще будет, Ионыч. Мы ее, фурию, по ветру пустим.
– Дай-то бог.
– Без бога, э, своими усилиями и разумением. Депешу надо отбить Николаю в Петербург, э, в Петроград. Чтоб сейчас же приехал. Отец, мол, при смерти. Адрес возьмешь на конторке. Там конверт. Да гляди, э! Никого ко мне не пускай. Говори: в чувство не приходит. Вызови еще врача, э, этого…
– Прейса.
– Вот. Вот. Дать придется, чтоб предупредил всех не беспокоить меня. Сердце, мол, э, совсем слабое. Володя-то мой влип. Ой, как влип! В Монако проигрался, э, разбойнику-мексиканцу. Двадцать одну тысячу стерлингов просадил, а? Вот оно как, Ионыч! По ветру пустит капиталы. Как нить дать. Господи! Николенька не такой, нет. Копейку считать умеет. Да и к капиталам льнет. Завещание новое напишу, э. Только гляди, Ионыч! Как бы фурия опять не пронюхала. Нотариуса Вениаминыча – к свиньям! Тайну не сохранил. Обмозгуем, Ионыч. А Владимир пусть едет в Петроград, как и должно. В министерство. Не упразднили министерство?
– Узнаю, Михайла Михайлович.
– Узнай, узнай. А Володя пусть едет. С богом. Так и скажи: отец, мол, благословляет, э. Николая дождемся, а потом и фурию, э, благословим: «скатертью дорожка!» Такое настало время, Ионыч. Крутенько, ох, как крутенько. Дай волю фурии – по ветру пустит и нас в богадельню определит.
– Определит.
– Ничего. Ничего. Мы ее, э, тово! Тут я подготовил бумаги, то, се, э, полицию позовем…
– Милицию, Михайла Михайлович.
– А? Что? Милиция? Как милиция?
– Полицию упразднили, Михайла Михайлович.
– Господи помилуй! И есаула Могилева убили, и полицию упразднили. Кто же теперь? В каком понятии – милиция? В каком соответствии, э?
– При комитете господина Крутовского.
– Крутовского? Говоруна? О господи! Что же такое происходит, а? Революция? Доколе же, а? Доколе?
– Круговороть, круговороть, Михайла Михайлович.
– Переждем. Переждем, Ионыч. Самое время – в постели лежать, чтоб круговороть не засосала. Пусть сами по себе перекипятятся. А фурию мы, э, тово, выпроводим!