Чтение онлайн

— Все они по делу, — возражает видавший виды Козаев, — до поры до времени. А как выбьется такой в начальники — и поехало. То поля ему маленькие, то интервал не тот. Намучаемся еще.

— Да нет, — говорю, — Мишка не такой.

— Все они сначала не такие, — говорит Шинский и аккуратно тушит сигаретку о край урны. — Поживем — увидим.

На том и разошлись.

Прошло несколько дней. Отдельская жизнь потекла своим порядком, но обстановка оставалась нервной.

— Присматривается, — прокомментировал Козаев. — Смотрит, откуда удар получше нанести.

— Да уж, — подхватывает Шинский, — знал я одного. Тоже все присматривался, присматривался, а потом — бах!.. Наглядная агитация у вас, мол, ни к черту, плакаты плесенью поросли. Две недели потом всем отделом стенгазету рисовали.

— Да бросьте, — говорю, — мужики. Человек в курс дела входит, ему в работе разобраться нужно. Вы лучше скажите — популярная эстрадная певица, восемь букв. Пугачева годится?

— Знаем мы, — говорит Козаев, — какая работа ему нужна. Показатели ему нужны, а не работа. Впрочем, время покажет.

Так и вышло. Выскакивает он через несколько дней в курилку, сияет:

— Ну, что я говорил! Так и есть — самодур. Вот послушайте. Прихожу я к нему с месячным отчетом, прочитал он и морщится: плохо, мол. А я говорю: пожалуйста, могу и перепечатать. А он говорит: перепечатывать не надо, бумага в дефиците, а вот ошибки исправьте. И грамматические. и арифметические. И вообще, когда работать начнете по-человечески? Ну, каков!

— Да уж, — подхватывает Шинский, — так и есть самодур.

— Да бросьте, — говорю, — мужики. Правильно он говорит. И про бумагу, и про остальное. Вы мне лучше скажите — предмет женской одежды, много букв — это что за штука?

— Ну-ну, — говорят Козаев и Шинский и тихонечко в сторону отходят. Обиделись. А чего обижаться-то?

А потом и Шйнскому досталось. Сунулся он к нему со своей стенгазетой — статью написать «За ударный труд», а тот ему: вы когда собираетесь свой отчет сдавать? По теме ПО-320. Два месяца как срок вышел. Ну, Шинский — то-се, общественные нагрузки, мол, заели, а тот ему: два дня даю, а не сделаете — пеняйте на себя. Вот так. Я же говорил — правильных! он мужик, по делу. Мне такие нравятся.

Тут и лето подошло. Пора законных отпусков. И путевка горящая подвернулась. На Золотые Пески.

Написал я, как положено, характеристику и приношу ему на подпись. Посмотрел он и говорит.

— Это что у вас? А, характеристика. Ошибок, надеюсь, нет.

— Откуда, — говорю. — Машинистка печатала.

— Ну хорошо, — говорит и колпачок у ручки отвинчивает.

— Да вы, — говорю, — хоть прочитайте.

— Некогда мне, — отвечает он, — ерундой всякой заниматься. Да и что я ее читать-то буду, если ее и без того никто не читает.

Тут мне даже как-то обидно стало.

— А может, — говорю, — добавить чего захотите. Я вот написал там «ведет исследовательскую работу», а слово «большую» пропустил, а в том месте, где сказано «принимает участие», мне кажется нелишним эпитет «активное».

Посмотрел он на меня удивленно и спрашивает:

— А что ж сами-то не написали?

— Я, — отвечаю, — мог бы, конечно, и сам написать, но хотелось бы, чтобы это от вас проистекало. Сверху, так сказать.

— Значит, всю правду про себя хотите?

— Хочу, — отвечаю. — Всю правду.

— Ну хорошо, — говорит он. — Зайдите через полчаса. Все как есть напишу.

И написал! Все как есть. Пришлось мне в этот год в Подмосковье отдыхать. А еще улыбается!

Впрочем, что с него взять? Правильно про него Козаев сказал — самодур! Человек, отличающийся крутым нравом, деспот, семь букв.

СОН

Штукину, средних лет старшему инженеру, отцу семейства и жителю большого города, приснилось, будто он — пятнадцатилетняя, рыжеволосая и озорная дочка паромщика. Стоял теплый, мягкий август, пахло сеном, а Штукин сидел на пристани, грыз яблоко и болтал в воде босыми ногами с ободранными коленками. Лето было длинным, жизнь казалась бесконечной, и Штукин, глядя на зеленую воду, думал, как он наденет голубое платье и пойдет в школу, а все мальчишки будут провожать его взглядом. И еще мечталось Штукину о чем-то не очень ясном, но обязательно большом и хорошем, что еще обязательно случится в его жизни, и от этих мыслей сладко замирало его сердце. И тут Штукину мучительно захотелось не просыпаться, чтобы идти на работу, а нырнуть в теплую и зеленую воду, отфыркиваясь, вынырнуть и поплыть саженками на другой берег, вылезти на горячий песок, зарыться в него и, закрыв глаза и раскинув руки, подставить лицо солнцу…

Днем Штукин так замотался, что забыл и сон, и вообще все на свете. А к вечеру, когда жара стала уже совершенно невыносимой и каждое лишнее движение казалось подвигом, изнемогающего от жары Штукина вызвали смежники, у которых вечно что-то не ладилось, и, проклиная все на свете, он отправился к ним. Идти было недалеко, через маленький скверик, в котором лет пятнадцать назад, в совсем другой жизни Штукин поджидал с работы Ирочку. Потом рядом построили большой дом, скверик съежился, а Ирочка вышла за другого. Одно осталось неизменным — мороженщица с голубым ящиком на углу. И при виде голубого ящика у непообедавшего Штукина так засосало под ложечкой, что он купил сразу четыре порции сладкого и липкого мороженого по семь копеек и залпом съел их, присев на той самой лавочке. И, доедая последнюю порцию, Штукин вспомнил сегодняшний странный сон, представил, как хрустит под ногами нагретый песок, и решил, что, как только он разделается и со смежниками, и с химчисткой, и со всеми остальными бесконечными делами, обязательно поедет на пляж и проведет там целый день, купаясь, загорая и ни о чем не думая. И стало от этой мысли Штукину так хорошо, будто ему и в самом деле пятнадцать лет.

А на лавочке напротив сидела задумчивая рыжеволосая девочка с сумкой, полной непрочитанных учебников, и грызла яблоко. У девочки болело горло, мороженое было под запретом, а впереди были бесконечные экзамены, зачеты и масса других хлопот, которыми заканчивается детство. Сердито глядя на безмятежного Штукина. она думала, что вот как хорошо быть взрослым, когда все-все экзамены уже позади, когда все уже ясно и понятно и можно вот так спокойно сидеть на лавочке, щуриться на солнце и есть мороженого сколько хочется.

ЧАЕПИТИЕ В ПОДСОБКЕ

Как только строгая табличка возвещала обед, коллектив магазина 44 стекался в подсобку. Под уютный посвист чайника говорили о сокровенном.

— Собачья работа, — усевшись на ящике с макаронами, сетовала товаровед Лекалова. — Возьмем гастроном… Телятинка, салями, осетровые: не торговля — праздник! А что возьмешь с нашей постылой бакалеи? Конфетки-бараночки… тьфу! Если бы не чай…