Хейсар
Шрифт:
— Боль приходит и уходит, а ан — тиш остается. И превращает человека в грязное и слюнявое существо, лишенное даже намека на волю…
— Я не собираюсь жевать его вечно!!!
— Никто не собирается… Однако жуют… А потом дохнут, захлебываясь в собственной блевотине!
Представив себя бьющимся в конвульсиях в зловонной луже и с розовой пеной на губах, юноша гневно поморщился и демонстративно положил руку на рукоять кинжала:
— Еще одно слово — и ты лишишься языка!
Телохранитель криво усмехнулся, пожал плечами, потом склонил голову и, выбив дверь плечом, вышел из комнаты…
— Терпеть ЧУЖУЮ боль — легко! — заорал ему вдогонку Бельвард. — И советовать — тоже! А вот оказываться там, где ДОЛЖЕН, — нет!!!
Отвечать на последнюю фразу Ясс не стал, хотя и мог. Хотя… нет, ответил — в прихожей раздалось злое хекание, и дом зашатался от могучего удара.
Презрительно усмехнувшись, юноша подошел к окну и увидел в нем свое отражение.
Зажмурился. Осторожно прикоснулся к скуле. Почувствовал шероховатость ткани, пропитанной лечебной мазью. Сдвинул руку чуть выше и почувствовал, как у него слабеют колени, — повязка, прикрывающая пустую глазницу, была на месте. А глаза — не было!!!
— Я вырву тебе оба и заставлю их съесть! — выдохнул он. — Потом вырежу желудок и скормлю их еще раз! Поняла?!
За соседским забором насмешливо тявкнула какая-то блохастая тварь, чуть подальше — еще одна, и по Ремесленной Слободе покатился издевательский собачий брех.
Бельвард изо всех сил стиснул зубы, зажмурился и застонал — как и обещал мэтр Марон, напряжение мышц лица ослабило действие обезболивающего отвара и снова вернуло ощущения…
…Первое прикосновение Боли оказалось легким и почти неощутимым: где-то под повязкой с лечебной мазью вдруг затлел крошечный уголек.
Второе — чуть грубее: уголек превратился в иглу и слегка нагрелся.
Третье — невыносимым: игла раскалилась добела, обрела толщину и грани, шевельнулась и в который раз за сутки вырвала его глаз!!!
— Ясс… — упав на колени и вжавшись лбом в пол, выдохнул Бельвард. — Я — асс!! Я — я-асс!!!
Далеко на краю корчащегося от боли сознания громыхнула дверь, простучали каблуки сапог и раздался встревоженный голос телохранителя:
— Да, ваша светлость?
— Дай…
— Что, светлость?!
— Кусочек ан — тиша! Маленький! Слышишь?!
Целая Вечность мрачного молчания… Тихий вздох… Шелест разматываемой ткани — и юноша вскочил на ноги чуть ли не раньше, чем почувствовал тошнотворный запах «розовой слюны»…
…В этот раз горечи, от которой сводило зубы, почти не чувствовалось. И омерзительной шершавости — тоже: малюсенький — с ноготь мизинца — кусочек коры нежно лег на язык, ласково ткнулся в передние зубы и приник к верхнему небу. Потом набух, потяжелел и дохнул в десны легким холодком. А когда они слегка онемели, наполнил рот восхитительной, ни с чем не сравнимой сладостью!
Болт, ворочавшийся в глазнице, тут же остыл, в мгновение ока покрылся изморозью, а потом осыпался мелкой снежной пылью. Прямо на грязный, покрытый пятнами крови пол.
Юноша облегченно выдохнул и… изумленно вытаращил единственный глаз: крошечные снежинки, подхваченные его дыханием, взвились в воздух и превратились в серебряное облачко, напоминающее геральдический шлем с девятью решетинами [47] , повернутый в три четверти.
Вглядевшись в его серебристую поверхность, о т которой почему-то тянуло грустью, он сглотнул подступивший к горлу комок и вздохнул:
47
Положение шлема в гербе далеко не случайно. Бельварду чудится графский.
— Да, т — ты прав, гра — а-афом мне уже н — не быть…
Шлем злобно оскалился, потемнел и превратился в топор. В тот самый, которым Бельвард учился отрубать конечности — с потертой рукоятью, покрытой замысловатой резьбой, со вмятиной на обухе и лезвием, наточенным не хуже родового меча отца.
Губы юноши искривила злая усмешка:
— Ага, пытался… Но толку?
От топора повеяло жуткой, затмевающей все и вся ненавистью. А через мгновение он заиграл алым, потек и обернулся огромной — с кулак — каплей крови, в которой отражался эшафот. И привязанный к колесу Бездушный…
Бельвард зажмурился и провалился в прошлое…
— …Ваша светлость, он потребовал пять сотен золотых! И еще по две сотни за каждый удар или касание факелом… — глядя на носки своих сапог, пробормотала Ульяра. — Итого тринадцать сотен? — деловито уточнил Коммин [48] .
— Пятнадцать… — оскалился отец. — Ты забыл, что его первым делом оскопят!
— ОскоПИТ! — подчеркнув последний слог, выдохнула мать. — Бельвард! А потом прижжет рану и отрубит этой твари и руки, и ноги…
48
Коммин — самый младший сын графа Ильмара Увераша.
Бельвард удовлетворенно кивнул — ни одному из его близких даже и в голову не пришло задуматься о цене, запрошенной за место помощника палача.
— Это еще не все, ваша милость… — Лоб, щеки и шея Ульяры покрылись безобразными алыми пятнами, а голос ощутимо задрожал: — Он сказал, что не выпустит его све… его милость на помост, пока не добьется от него нужной силы удара…
— То есть? — нахмурилась мать.
— То есть его милости придется… э — э-э… поработать… с заключенными… как минимум двое суток…
Увидев, что по щекам Ульяры потекли слезы, а ее рука осенила его знаком животворящего круга, Бельвард непонимающе выгнул бровь и… догадался, что она боится за его Посмертие!
Чувство нежности, которое он испытывал к девушке, чаще других согревающей его постель, мгновенно сменилось диким, всепоглощающим бешенством: она, выросшая в доме Уверашей и обязанная жаждать мести так же, как и ее сюзерен, смела верить в Бога, ее запрещающего!
— Скажешь хоть одно слово про Изумрудную Скрижаль или Вседержителя — и я начну свою службу с того, что вырву тебе язык!!! — вцепившись в рукоять кинжала, выдохнул он. И виновато поклонился отцу: — Прошу прощения за вспыльчивость, ваша светлость…