Чтение онлайн

Она себя узнала сразу. Взрослая, очень красивая, очень нарядно и богато — видно — одетая. Хохочущая, в веселой компании. Под руку с мужчиной, про которого в те свои тринадцать лет подумала: старый, но тоже жутко интересный. Обрадовалась, что вот, нашелся все-таки папка, и потом, после, почти год каждый Божий день ждала, что раз не сегодня, то обязательно завтра, завтра придет он, как карапузка сопливая в семь годов, честно…

— Это был ты, Иван. Вспомни, нас именно одиннадцатого марта, в мой день рождения, Гога познакомил. Вы все еще ржали, когда я побледнела. Нас занесло в Новодевичий…

— Я помню, — сказал он, — продолжай.

А это просто она, взрослая, увидела себя ту, девчонку, да не призраком каким-то, а в самой что ни на есть плоти. На курточке болоньевой латка, ботинки уродские, стоптанные — как она их стеснялась! как ненавидела! — но не было других, не ломанулась еще широко родная благотворительность, а гуманитарку с Запада, тоже малую, перехватывали да пускали на рынки.

Вот вопрос: что счесть «настоящим» — в те ее тринадцать или в эти двадцать один? Где была она, а где — ее двойник? Или настоящие обе?

Что увидеть своего двойника — это очень и очень не к добру, она вычитала в соответствующих источниках много позже. А тем мартом (она не говорила? — тогда ведь тоже был день ее рождения, день в день, вспомнила сейчас: ничего ей не подарили, и не поздравил никто, хоть в интернате принято было отмечать, но тогда как-то так вышло; она шла и ревела), тем мартом 89-го года, заглядевшись на себя — хмельную красавицу, Инка-подросток тут же шлепнулась больно-больно.

Внимания не обратили. Мало ли шлепается на скользком подтаявшем льду неуклюжих девчонок. Прохожие обошли, красавица со спутником и компанией куда-то исчезла, а вечером их доктор Анна Тимофеевна осмотрела вспухшую руку и определила перелом кисти.

Она встречала себя самое еще дважды в жизни, и оба раза непосредственно следом происходили неприятности. Какие? Не столь важно сейчас, но случались совершенно точно. Как по расписанию или неведомому закону.

— Двойник шел так же следом или впереди тебя? — перебил он.

Инка вытянула из пачки «Честерфильд» — тонкая пачка, на десяток, «дамская», — прикурила от ближней свечки, удерживая волосы, чтобы не подпалить. Глубоко затянулась. Долго всматривалась ему в глаза поверх трепещущих огоньков.

В печи трещало, становилось жарко. По тесовым стенам прыгали отсветы свечей. Их с Инкой многочисленные скрещивающиеся тени бормотали про два башмачка, которые со стуком падают на пол.

— Погоди, Иван, не гони. Я к этому приду. Она начала видеть других. Видеть в смысле -

видеть про других. Мало. Раз десять или двадцать было случаев, и никогда она не могла понять вовремя, что мелькнувшая картинка, смутное предчувствие о ком-то знакомом есть ее угадывание эпизода из его будущей судьбы. Совсем не обязательно, плохое. Всякое. Как в жизни — всего помаленьку.

Грустное, веселое, счастливое, нейтральное, страшное… да, и страшное бывало — про Женечку Ненину, например, что случится нехорошее во время затеваемого Женечкой ремонта в комнате, черная тень такая вдруг надвинулась. И Женечка упала со стремянки, да так ужасно, ногу ей едва не отрубило той лестницей, долго лечилась, свищ у нее все открывался в щиколотке…

Но чего не бывает, верно?

А свадьба Зойки, с белыми «Мерседесами», с ужином в Царском зале вновь открытой «Праги», с круизом по Средиземному морю? Зойки-то, приморыша запечного, «Чахлэка Невмэрущего» — Кощея Бессмертного, — как она саму себя, не смущаясь, по-своему, по-хохляцки называла. А она, Инка, увидела — увидела — прямо посреди разговора еще за год с лишним до того. Кто мог знать? Кто поверит? Она и не говорила никому. Зачем? Но теперь…

— И что теперь?

— Теперь есть ты. — Инка смотрела не мигая. — И — тот. Который стал ходить, стал искать меня. О котором ты предупреждал. Иван, — Инка затянулась так, что огонек в сигарете взбежал до фильтра, — ты можешь сказать, кто ты? Нет, нет, постой, нельзя — не говори, но… Ты можешь взять меня с собой? Я не могу здесь. Я боюсь того, другого. Больше, чем страх, я говорила. Никогда не была суеверной, но, по-моему, он — то, что называется нечистой силой. Иван… или хоть помоги, если не можешь взять. Это в твоей власти, Иван, я чувствую…

«Знала б, кого просишь. И о чем. Но любопытно… Неужто это мой, так сказать, преемник в этом Мире? Вот уж воистину забавно встретиться бы. Посмотреть на себя в прежней, в былой роли, что называется — со стороны. Но — на себя ли? На роль — так будет вернее. Ах, «месье Жан», «месье Жан», откалываете вы штучки. Черт, в самом деле интересно… Однако девочка моя что-то притихла. Страшно, девочка? Не бойся, это не всегда больно, это — раз, и все. Как это самое. Которое то. Перестань!» — одернул он себя.

Инка сгорбилась перед столом, свечи уже оплыли. За кривоватым окном наконец засинело. Скоро самая длинная ночь года.

— Иван, я опять видела своего двойника…, свою двойницу — так? Она шла впереди, обернулась, засмеялась и поманила. В одном со мной возрасте, даже одета была так же. Это к смерти, Иван. Совсем скорой. Я как в мертвое зеркало посмотрелась.

«Без тебя знаю», — подумал он. Спросил брюзжа:

— Когда это ты сподобилась?

— Вчера. На вокзале, в кассах. Ты к ларькам отходил. Знаешь, я даже облегчение какое-то испытала, подумалось: ну вот. Ты мне не поможешь, нет? Конечно, ты ведь не обязан… кто я тебе? Шлюшка-потаскушка.

Он посмотрел на Инку, поджавшуюся на лавке этой неведомо чьей убогой хибары.

Красивая молодая женщина, у которой за всю ее короткую безалаберную жизнь с самого младенчества не было ни одного родного и по-настоящему близкого человека. Ни одного.

«Что, «месье Жан», пошевелим своей поросячьей задницей? Но правда — вот бы встретиться. Кем бы он ни был».

— Тебе следовало ехать с Жоркой в Штаты. В Кембридж или куда там, — сказал он жестко.

— Да-а, — выговорив свое страшное, Инка немедленно расклеилась, захлюпала: — А Самарра?