Шрифт:
Книга издана при поддержке Красноярского представительства Союза российских писателей
Сын партии
У Зайцева зазвонил телефон. Он поднял трубку.
– Алло, Зайцев? – спросил женский голос.
– Да, я. Кто это?
– Это я, Люсьен.
– Какая еще Люсьен?
– Быстро же ты меня забыл. Люся я, повариха вашей партии. Ну, вспомнил?
– Как же, как же, – залебезил Зайцев. – Разве такое забывается? Ну и как живешь, Люся?
– Мать-одиночка я, Зайцев, причем – по твоей милости, – сообщила ему Люсьен. – Сына вот родила. Полгодика ему уже. Вылитый ты. Особенно уши. Ну и что будем делать? Я замуж хочу за тебя, Зайцев!
– С ума сошла! – испугался Зайцев. – Я же женатый.
– Тогда давай, Зайцев, помоги своему сыну встать на ноги и пойти, заговорить, влиться в коллектив детского сада, получить образование и стать достойным человеком. Чтобы ты мог гордиться своим сыном, Зайцев! Кстати, пригласи-ка жену свою к телефону, хочу и с ней поделиться радостью…
– Не надо ее радовать, я уже еду, с деньгами. Давай адрес.
Повариха геологической партии Люсьен жила в обшарпанной гостинке. В дешевой коляске посапывал бутуз. Зайцев склонился над ним. Точно, ушки у парня были оттопырены так же, как у него. Но нос напоминал кого-то другого.
– Так ты еще и с Нерсесяном? – обрадовано спросил он.
– Ну, было разок, – зарделась Люсьен.
– А ну-ка звони ему, – решительно сказал Зайцев.
– У меня нет его телефона.
Зайцев полистал свою записную книжку:
– Вот, набирай!
Через полчаса их компанию разделил и Нерсесян.
– Да, нос мой, – согласился он. – Чистая работа…
– Да? А ты глянь на его уши, – ревниво сказал Зайцев.
Нерсесян снова склонился над коляской. Малыш в это время завозился во сне, высвободил из-под одеяльца ножку. Чуть ниже пухлого коленочка темнело большое родимое пятно.
– Ага! – в один голос сказали Зайцев и Нерсесян. – Где-то мы уже такое видели! А ну говори, зараза: у тебя шуры-муры были и с Цыбулей?
– Ох, не спрашивайте, мальчики! – мечтательно прикрыла глаза Люсьен. – Только где он, Цыбуля этот? Давно уже затерялся где-то в степях вильной Украины.
В это время открыл свои глазки малыш. Они были ярко-голубые.
– Николая Петровича, самого начальника партии, глаза! – потрясенно сказал о Зайцев. – Ну ты, Люська, даешь!
– Так начальник же, – пожаловалась Люсьен. – Эх, да если бы я знала, где он сейчас, разве вы бы нужны были мне? Слышала я, подался Николай Петрович куда-то на повышение. А куда – не знаю.
Зайцев и Нерсесян переглянулись.
– Ты обещаешь, что оставишь нас в покое, если мы дадим тебе координаты Николая Петровича? – с затаенной надеждой спросил Зайцев.
– Обещаю! – с не меньшей надеждой ответила Люсьен.
Нерсесян торопливо написал номер телефона на клочке бумаги:
– Вот, звони! Но про нас – ни слова, да?
Люсьен набрала номер.
– Приемная заместителя губернатора по промышленности Николая Петровича Гулеватого, – мелодичным голоском сказала на том конце провода секретарша. – Слушаю вас…
– Вот, папашка, ты и попался! – обрадовано прошептала Люсьен, в то же время отчаянно отмахиваясь рукой от двух других отцов сына партии – чтобы шли восвояси. – Скажите, я могу записаться на прием к господину заместителя губернатора, по личному вопросу?.. Через неделю, в семнадцать ноль-ноль? Хорошо!
– А ты не помнишь, у кого в нашей партии была ямочка на подбородке? – озабоченно спросил Нерсесян у Зайцева при выходе из подъезда гостинки.
– Нет, не помню, – ответил Зайцев. – Да какое это теперь имеет значение? Люсьен теперь хватит одного Николая Петровича.
– Пожалуй, хватит, – согласился Нерсесян. – Ох, не завидую я ему.
– Да уж! Как хорошо, что мы с тобой так и остались рядовым членами партии, простыми геологами…
Алексей Тишайший
Алексей Бобриков относился к категории благопристойных людей. На работу не опаздывал, в общественном транспорте всегда уступал место пожилым. Не пил, ни курил, жену и соседей уважал. С одной стороны – прямо золотой он был, этот гражданин Бобриков. А с другой – скучный и во всем предсказуемый, никому не интересный. И потому звали его за глаза «Алексеем Тишайшим». Пока однажды с ним не случилась эта история.
Пошел Леша выносить мусор в гололед, поскользнулся, упал и вернулся домой с синяком под глазом.
Увидев своего примерного мужа с синяком, Ольга охнула и с какой-то неясной надеждой спросила:
– Неужто подрался, Лешенька?
– Еще чего, – буркнул Алексей и осторожно потрогал распухший глаз. – Поскользнулся на улице. Гололед, а никто не посыпает песком. Непорядок это!
Утром Бобриков, несмотря на травму, был на работе. И тут же столкнулся с непривычной для него ситуацией: на него стали обращать внимание!
– Хорош фингал! – первым сказал Мазыкин. – Неужто ты, Леша, наконец-то застукал свою с этим… Ну не прикидывайся шлангом, все же знают, с кем. Да, если у тебя такой синячище, представляю, что стало с рожей этого прохиндея! Молодец!
Бобриков ошеломленно потрогал вдруг занывший с удвоенной силой подбитый глаз.
– Это я упал, когда мусор выносил, – уныло сказал он в спину уходящему Мазыкину.
– Я всегда говорил, что Бобриков еще тот фрукт! – обрадовано заявил Скворцов. – А то: «Я не пью, у меня свои принципы!» Небось, наелся вчера? И почему в отрыве от коллектива? Был бы с нами, мы бы тебя в обиду не дали.