Гроза, Коган Павел Давыдович

Гроза

на обложку

Коган Павел Давыдович

Шрифт:

Итак, зимой двадцать второго Трясет извозчик легковой Седой, заснеженной Москвой К еще не обжитому крову Семейство Роговых. По брови Укутанный в худой азям, Уходит ветер, он озяб Снега крутить до самых кровель [2] . Итак, зимой двадцать второго Вы едете с семьей в Москву — Привычность города родного Менять на новую тоску.

Откинувшись назад, назад, Он шел на марь, на мад И вдруг запутался в домах, Как пономарь в «азах». А день побыл, и день иссяк Раскосый, как якут. Дожди над городом висят, А капли не текут.

Поскольку вы считались самым Своим средь чуждых наотрез, Вас посылали важным замом В столицу. В центр. В новый трест. И, зная вас, вам предложили В Москву поехать и купить Себе квартиру, дабы жили, Как спецам полагалось жить. И вы купили на Миусской (Чтоб быть народу не внаклад) Достаточно сырой и узкий, Достаточно невзрачный склад. И, приведя его в порядок И в относительный уют, Вы приготовились к параду И спешно вызвали семью.

«Да, деньги ж не мои — народа!»— «О боже, право, тонкий ход. И как я вышла за урода? Ханжа, святоша, Дон Кихот!» Мир первый раз смещен. Володя Заснет сегодня в темноте. Среди рогож, среди полотен, Болотом пахнущих и тем, Чего он не видал ни разу. А мама плачет. По углам Шуршит в тазах и лезет в вазу И чуть потрескивает мгла.

Лирическое отступление

Из недописанной главы

Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков. И будут жаловаться милым, Что не родились в те года, Когда звенела и дымилась, На берег рухнувши, вода. Они нас выдумают снова — Косая сажень, твердый шаг — И верную найдут основу, Но не сумеют так дышать, Как мы дышали, как дружили, Как жили мы, как впопыхах Плохие песни мы сложили О поразительных делах. Мы были всякими. Любыми. Не очень умными подчас. Мы наших девушек любили, Ревнуя, мучась, горячась. Мы были всякими. Но, мучась, Мы понимали: в наши дни Нам выпала такая участь, Что пусть завидуют они. Они нас выдумают мудрых, Мы будем строги и прямы, Они прикрасят и припудрят, И все-таки пробьемся мы! Но людям родины единой, Едва ли им дано понять, Какая иногда рутина Вела нас жить и умирать. И пусть я покажусь им узким И их всесветность оскорблю, Я — патриот. Я воздух русский, Я землю русскую люблю, Я верю, что нигде на свете Второй такой не отыскать, Чтоб так пахнуло на рассвете, Чтоб дымный ветер на песках… И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох, как пес, от ностальгии В любом кокосовом краю. Но мы еще дойдем до Ганга, Но мы еще умрем в боях, Чтоб от Японии до Англии Сияла Родина моя.

Глава IV

Детство милое. Как мне известен Запах твой, твой дым, твое тепло. Из ранних стихов Владимира

В детстве, может, на самом дне Пару хороших найду я дней. Маяковский

Купили снегиря на пару, но не пошли пока домой. Тяжелый гам, как мокрый парус, чуть провисал над головой. Рыдали ржавые лисицы, цыган на скрипке изнывал, и счастье прянишным девицам ханжа веселый продавал. И пахло стойбищем, берлогой, гнилой болотною травой. И мокрый гам висел полого над разноцветною толпой. Миусский рынок пел и плакал, свистел, хрипел и верещал, и солнце проходило лаком по всем обыденным вещам. И только возле рей и крынок редел, плевался и сорил охотничий и птичий рынок…

…О проливные снегири… О детства медленная память, снегирь, как маленький огонь, как «взять на зуб», как пробный камень. Пройдите у чужих окон и вспомните. Не постепенно — захлеблой памятью сплошной — те выщербленные ступени, тот привкус резкий и блатной. Там густо в воздухе повисли, прямой не видя на пути, начало хода, контур мысли, поступков медленный пунктир. Но это сжато до предела в малюсенький цветастый мир, но там начало пролетело. Пройди неслышно… Не шуми…

Его возила утром мама на трех трамваях в детский сад, далеко, за заводом АМО, куда Макар гонял телят. Где в арестантские халаты часов на восемь водворят, где даже самый дух халатен, о «тетях» и не говоря, но где плывут в стеклянных кубах в воде общественной, ничьей, к хвосту сходящие на убыль отрезки солнечных лучей; где верстаком нас приучали, что труд есть труд и жизнь — труд, где тунеядцев бьют вначале, а после в порошок сотрут; где на стене, как сполох странный тех неумеренных годов, на трех языках иностранных изображалось: «Будь готов!» О, мы языков не учили, зато известны были нам от Индонезии до Чили вождей компартий имена.

В те годы в праздники возили нас по Москве грузовики, где рядом с узником Бразилии художники изобразили Керзона (нам тогда грозили, как нынче, разные враги). На перечищенных, охрипших врезались в строгие века империализм, Антанта, рикши, мальчишки в старых пиджаках. Мальчишки в довоенных валенках, оглохшие от грома труб, восторженные, злые, маленькие, простуженные на ветру. Когда-нибудь в пятидесятых художники от мук сопреют, пока они изобразят их, погибших возле речки Шпрее. А вы поставьте зло и косо вперед стремящиеся упрямо чуть рахитичные колеса грузовика системы АМО, и мальчики моей поруки сквозь расстояние и изморозь протянут худенькие руки тотемом коммунизма.

А грузовик не шел. Володя в окно глядел. Губу кусал. На улице под две мелодии мальчишка маленький плясал. А грузовик не шел, не ехал. Не ехал и не шел. Тоска. На улице нам на потеху мальчишка ходит на носках. И тетя Надя, их педолог, сказала: «Надо полагать, что выход есть и он недолог, и надо горю помогать. Мы наших кукол, между прочим, посадим там, посадим тут. Они — буржуи, мы — рабочие, а революции грядут. Возьмите все, ребята, палки, буржуи платят нам гроши; организованно, без свалки буржуазию сокрушим!» Сначала кукол били чинно и тех не били, кто упал, но пафос бойни беспричинной уже под сердце подступал. И били в бога, и в апостола, и в христофор-колумба мать, и невзначай лупили по столу, чтоб просто что-нибудь сломать. Володя тоже бил. Он кукле с размаху выбил правый глаз, но вдруг ему под сердце стукнула кривая ржавая игла. И показалось, что у куклы из глаз, как студень, мозг ползет, и кровью набухают букли, и мертвечиною несет, и рушит черепа и блюдца, и лупит в темя топором не маленькая революция, а преуменьшенный погром. И стало стыдно так, что с глаз бы, совсем не слышать и не быть, как будто ты такой, и грязный, и надо долго мылом мыть. Он бросил палку, и заплакал, и отошел в сторонку, сел, и не мешал совсем, однако сказала тетя Надя всем: что он неважный октябренок и просто лживый эгоист, что он испорченный ребенок и буржуазный гуманист. (…Ах, тетя Надя, тетя Надя, по прозвищу «рабочий класс», я нынче раза по три на день встречаю в сутолоке вас…)

1-6 7 8 9 10 11 12 13