Чтение онлайн

— Поди, не совсем как со мной? Маленько посерьезней и построже?

— Да пожалуй, — в тон ответил Леонид. — Как вы думаете, зачем было Макарову выдавать его нам?

— Пока трудно сказать. Возможно, затем, чтобы избавиться от свидетеля своего провала. Флоренский, по его предположениям, тоже связан с японской разведкой, он может сообщить своим хозяевам о том, что Макаров арестован, и тем самым спутать Макарову все карты в той игре, которую он задумал вести.

— А если Флоренский — его сообщник?

— Сообщника Макаров не стал бы нам выдавать. Сообщник, оставаясь на свободе, мог бы подыграть ему и тем самым нейтрализовать всю нашу работу, которую Макаров надеется нам навязать.

— Ну, хорошо, — сказал Леонид, — пускай для Макарова Флоренский — опасный свидетель, которому надо любым способом помешать связаться с японцами. Но ведь Макаров не знает: возможно, Флоренский уже сообщил о его аресте? И тогда что получится? Японцы ведь не дураки, сообразят, что к чему…

— Да… — протянул Белобородов. — Пока у нас только вопросы. Ответов на них нет. Ответы надо искать. Будем работать.

— Я как чувствовал! — не сдержался, похвалился своей проницательностью Леонид. — Еще когда в электроцехе с этим Флоренским встретился, мне лицо его сразу не понравилось. Такая, скажу вам, кулацкая мордализация!.. Ишь, министр! Наверное, спит и во сне новую Антанту видит…

— Лицо человека — это, конечно, зеркало его души, — поднял Белобородов на Леонида вдруг потяжелевший взгляд. — Но по этому зеркалу еще нельзя судить о классовой сущности его владельца. А что он там во сне видит… Ты его сны подглядывал? Нет? И сам он тебе их не рассказывал, верно? А потому будем покуда считать, что на данный момент времени Владимир Степанович Флоренский — советский гражданин, трудящийся представитель нашей советской интеллигенции, беспартийный, в прошлом министр колчаковского правительства, после разгрома колчаковщины эмигрировавший за границу, но впоследствии осознавший свою тяжкую вину перед родиной, раскаявшийся в содеянном и легально вернувшийся в Советскую страну, чтобы честным трудом искупить вину и вновь обрести родину, которая умеет строго наказывать, но умеет и великодушно прощать. И наоборот: умеет великодушно прощать, но умеет и строго наказывать…

— А как же быть с показаниями Макарова? — спросил Леонид.

— Погоди, не перебивай! На данный момент времени у нас с тобой имеются нуждающиеся в проверке показания агента японской разведки Макарова, которые дают основание предполагать, что Флоренский также связан с японскими разведывательными органами. Только предполагать! Обличающим документом показания Макарова служить пока что не могут. Ты меня понял, Леня?

— Алексей Игнатьич, я ж понимаю! Ну, вырвалось нечаянно!

— Это хорошо, что вырвалось, — улыбнулся Белобородов.

— Что?.. — не понял Леонид, осудил или одобрил тот его.

— Я говорю: хорошо, что вырвалось. Хуже, если б это осталось в тебе, а после когда-нибудь увело бы тебя не в ту сторону. Потому и почел необходимым прочитать тебе мораль. Думаю, в любом случае не повредит. Обидно, что ли? Ну, пообижайся — дольше будешь помнить урок, — и Алексей Игнатьич перешел на обычный деловой тон: — В общем, так, Леня: надо тебе срочно ехать в Увальск. Заниматься Флоренским. Мне сейчас вот так некогда будет — на днях, видимо, тоже поеду в командировку, по другим делам. Так что тебе самому придется кое-какие вопросы решать. Когда возьмешь в заводском отделе кадров личное дело Флоренского, прежде всего обрати внимание на места его пребывания внутри страны — где учился, где работал до революции и после нее — и сразу пошли, куда возможно, запросы…

— Начну с нуля, — согласно кивнул Леонид.

— Вот так будет лучше, — одобрительно заметил Белобородов. — Постарайся определить главную направленность его дореволюционной деятельности, а для этого важно установить его партийную принадлежность. Постарайся понять, что привело его в правительство Колчака, тогда и весь дальнейший его путь — там, за границей, — легче будет проследить. Флоренский — фигура непростая. Наперед могу сказать: трудно тебе с ним будет. Поэтому почаще заходи к Козыреву, не стесняйся лишний раз спросить.

Козырев — начальник отдела. Их с Белобородовым начальник.

— Ясно, буду советоваться, — опять согласно кивнул Леонид. А сам подумал: со всяким пустяком к Козыреву не пойдешь.

— Завтра сможешь выехать в Увальск? — прищурился Белобородов.

— Почему вы спрашиваете? — удивленно вскинул брови Леонид. — Надо — поеду.

— А невеста что скажет?

— Шутите… — помрачнел Леонид, хотя и в самом деле мелькнула у него мысль о Лене и именно такая: что она скажет… — При чем тут невеста? Надо — и точка.

— Тогда пошли к Козыреву. Замолвлю за тебя словечко.

Поздним вечером он забежал к Лене. Еще издали заметив в ее затянутом белыми занавесками окне красноватый неяркий свет, прошел через маленькую боковую калитку в палисадник и три раза негромко стукнул в оконный переплет.

Цветущий табак раскрыл к ночи свои белые венчики всюду, куда ни глянешь, — на клумбах и вдоль всей стены дома. Запах стоял густой, одуряюще сладкий. Леонид собрался было сорвать один цветок, но только протянул руку, как на занавеску упала тень и в окне появилось улыбающееся личико Лены.

Немного погодя с мягким скрипом отворилась парадная дверь, и Лена сбежала с крыльца на дорожку. Леонид распахнул перед нею калитку, и они вышли на улицу.

— А я уже трусить начала, — обычным своим щебечущим голоском призналась Лена. — Думала: рассердился и больше не придешь.

Словно ничего и не было — ни слез, ни тяжелого объяснения, ни тарелочки с голубой каемочкой. Леонид почувствовал, как сразу спала нервная напряженность, с которой он ожидал короткого, резкого разговора. К этому разговору он готовился весь вечер. «Или — или» — вот так он собирался говорить с Леной. Ее обезоруживающая незлобивость привела его в замешательство. В эти минуты ему особенно не хотелось ее огорчать. Но не сказать об отъезде он тоже не мог.

— Ленок, — начал он робко. — Ты, наверное, думаешь, что я по тебе совсем не скучал… Ну, во время работы и правда было некогда, а так, в другое время, я только о тебе и думаю. Так скучаю, что прямо сил никаких нет…

— Нет, ты не думай, я все понимаю! — быстро проговорила Лена. — И пускай работа у тебя всегда будет на первом месте! Мне даже нравится, что ты не такой, как многие другие. Что ты из тех, кто всем на свете готов жертвовать ради дела. Это же хорошо! Ведь ты у меня такой, правда? Я сегодня весь вечер об этом думала, и мне было ужасно стыдно за свою истерику. Правда! И мама… Она просто не понимает. Но ты ведь не сердишься на нее? И еще я знаешь, о чем подумала? Когда-нибудь про тебя будут писать в газетах и рассказывать детишкам…