Городок
Шрифт:
Арзамасские мысли случайны и похожи на замученных мальчишками, полуощипанных птиц, которые иногда, со страха, залетают в тёмные комнаты, чтоб разбиться насмерть о непроницаемый обман прозрачных, как воздух, стёкол окна. Бесплодные "синие" мысли.
Подсматриваю я за этими людьми, и мне кажется, что, прежде всего, они живут глупо, а потом уже - и поэтому - грязно, скучно, озлобленно и преступно. Талантливые люди, но - люди для анекдотов.
С реки доносится шум и плеск воды, - прибежали мальчишки купаться. Но их мало в городе, большинство ушло в лес, в поле и овраги, где прохладно. В садах поднимается голубой дымок, это проснулись хозяйки и разжигают самовары, готовясь к вечернему чаю.
Пронзительно верещит тонкий голос девочки:
– Ой, ма-амонька, ой, рOдная, ой, не бей меня по животику...
И - точно в землю ушёл этот вопль.
Зной всё тяжелее. Солнце как будто остановилось. Земля дышит сухим, пыльным жаром. Кажется, что небо стало ещё более непроницаемым, - очень неприятна и даже тревожна эта тусклая непроницаемость небес. Можно думать, что это не то небо, как везде, а - особенное, здешнее, плоское, отвердевшее, созданное тяжёлым дыханием людей странного города. Мреет сизая даль, приобретая цвета стекла, выгоревшего на солнце, и, как будто становясь плотнее, она близится к городу прозрачной, но непроницаемой стеною.
Чёрненькими точками бестолково мелькают мухи, это снова напоминает о непроницаемости стекла.
А тяжёлое, горячее безмолвие - всё гуще, тяжелее.
В тишине певуче звучит полусонный, разнеженный голос женщины:
– Таисья, - одеваисся?
И такой же голос, но более низкий, томно отвечает:
– Одеваюся.
Молчание. И - снова:
– Таисья, ты - голубO?..
– Я - голубо-O...