Чтение онлайн

В 1944 году мой дед попал в плен и был вывезен нацистами на территорию Германии, где стал узником Дахау. Во время Второй мировой Дахау приобрёл зловещую славу самого зверского концлагеря, в котором ставились эксперименты с живыми людьми. Он стал первым опытным полигоном, где отрабатывалась система наказаний и других форм физических и психологических издевательств над заключёнными. Дед многое рассказывал о жизни в лагере. Сильнее всего врезалось в память то, как начальство фабрики смерти для увеселения высокопоставленных нацистов устраивало между заключёнными бои без правил. Особая жестокость этой «забавы» состояла в том, что на ринг выводили родственников: отца против сына, дочь против матери.

Бои велись насмерть. В случае отказа расстреливали обоих. Ради спасения детей родители жертвовали собой…

Я ехала в автобусе, саднила душа. Саднила необъяснимой тревогой.

Тогда, в сорок четвёртом, была война. Фашизм калечил рассудок, судьбы и жизни людей, одних делал жестокими, других — несчастными. Сегодня мирное время, но люди продолжают калечить и убивать друг друга. Неважно, происходит ли это на баррикадах бархатной революции, спортивном ринге, в горячей точке или во время собачьего боя.

Миша позвонил на следующий день и сказал, что Крюгера больше нет. Я не нашла, что ответить, — просто положила трубку. Вечером я купила билет, села в поезд и уехала домой.

Сухарь тонул в проруби.

Он судорожно цеплялся за ломкие края, но те с весёлым хрустом лопались, превращаясь в искрящуюся крошку. От ледяной воды грузное тело Сухаря пронзало судорогой, руки мертвели, но он продолжал бороться за свою, в сущности, никчёмную жизнь. Возможно, оно того не стоило, но умирать в расцвете сил не хотелось. Сознание постепенно покидало его, холода уже не чувствовалось. Испуганное воображение Сухаря рисовало его зелёной лягушкой, барахтающейся в крынке со сметаной. Сметана эта, а точнее вода, никак почему-то не желала становиться маслом. Сухарь закрыл глаза, расслабился и смиренно пошёл под воду.

Вдруг в угасающее сознание ворвался громкий и, как Сухарю показалось, осуждающий лай.

«Что я делаю?» — ужаснулся своему бесхарактерному поведению Сухарь и, что было сил, заработал конечностями.

Когда вынырнул, первое, что увидел, была собачья морда.

Карие глаза смотрели с презрением. От этого взгляда Сухарю сделалось неловко. Собака тяжело вздохнула и повернулась задом. Потрясённому взору утопающего предстал куцый потрёпанный хвост. Два раза Сухарю объяснять не пришлось. Собрав последние силы, он потянулся к спасительному хвосту и рванулся всем телом вверх. Однако сей хвост был слишком короток, и Сухарь промахнулся. Снова и снова пытался он ухватиться за хвост — безрезультатно. Собака то и дело оглядывалась, наблюдая за беспомощными телодвижениями Сухаря. Наконец терпение её лопнуло, и она молвила: «Вы, Кузьма Михайлович Сухарев, — слабак и, вообще — нехороший человек».

Сказала так собака и ушла…

Сухарь открыл глаза. Мокрый, в холодном поту лежал он на больничной койке палаты-люкс. Над ним с испуганным лицом хлопотала сиделка.

— Что с вами? Вы так кричали! Может, доктора позвать? — заботливо поинтересовалась она.

— Не надо, — скривился Сухарь. — Попить лучше дай.

Сиделка с подобострастием протянула ему стаканчик «Перье».

Сухарь опустошил его залпом и откинулся на подушки.

Опять чёртова прорубь! Уже месяц здесь валяется, а она всё снится, проклятая. И как же это он, Сухарь, известный в городе «авторитет», мог попасться на эту удочку? Братва из конкурирующей группировки решила пойти на мировую — пригласила на шашлыки с баней и купанием в проруби. Делить им теперь было нечего, каждый в своём районе заправлял, вот Сухарь и согласился. А чем его наивность обернулась? Двоих ребят на той неделе схоронили, а он на больничной койке с отмороженными ногами парится. Хорошо хоть ампутировать не пришлось.

Испугавшись собственных мыслей, Сухарь судорожно перекрестился.

«Права была псина: слабак ты, Сухарь, и место тебе у…».

Погоди-ка… Сухарь вздрогнул. А откуда там псина взялась? Которую неделю снится один и тот же сон, но собака с куцым хвостом там появилась впервые.

Сухарь задумался. Что-то знакомое было в собаке из кошмарного сна. Дежавю, блин!

Дверь отворилась, и, благоухая ароматом из новой коллекции «Kenzo», в палату впорхнула жена. Выглядела она, как реклама бутика на Кутузовском: на плечах небрежно накинута соболья шубка, в ушах брильянты, на лице улыбка.

«Хоть бы прикинулась, что переживает, для приличия!» — обозлился Сухарь.

— Привет, дорогой. Ну как наши ножки? — словно прочитав его мысли, жена смотрела на Сухаря с жалостью.

— Нормально, — проворчал он. — Ты за деньгами опять?

— Зачем ты так, Сухарик! Я витаминчиков принесла, — жена обиженно протянула ананас.

— У меня этими витаминами весь холодильник забит. Когда мне их есть-то? На той неделе выписывают уже.

— Прекрасные новости! Знаешь, любимый, а я как раз на недельку в Париж собралась — на распродажу сумок. Я такой классный ридикюльчик из соломки с ракушками от Лулу Гиннесса присмотрела! Представляешь, там он процентов на семьдесят дешевле, — защебетала воодушевлённая жена. — Но ты не думай, я успею — на той неделе вернусь.

— Ясно, — выдавил Сухарь. — Сколько?

— Немного, тысяч сорок — пятьдесят евриков. Ты не волнуйся, Сухарик, я в этот раз по-скромненькому.

— Ладно, у Толяна возьмёшь, а сейчас отваливай. Устал я что-то. И чтобы дома сидела. Проверю!

— Конечно, дорогой, — просияла жена. — Ну я полетела. Мне ещё на обёртывание к семи, — дверь за ней захлопнулась.

«Хоть бы „спасибо“ сказала», — обиделся Сухарь и загрустил.

Опять вспомнилась прорубь…

Погоди, как она там говорила? Лулу какой? А ведь точно: Лулу её звали! — Сухарь аж подпрыгнул. Он вдруг всё вспомнил: и собаку, и хвост, и старушку…

Да, давно это было. Сухарь тогда совсем пацаном был, и Сухарём-то его в ту пору никто не звал — всё больше Кузькой.

Была у них в деревне старушенция одна, учительницей музыки в школе работала. Странная такая! Как-то на Первое мая на демонстрацию в шляпе с вуалью пришла, так её деревенские бабы на смех подняли. И была у этой старушенции собачка по кличке Лулу. Невзрачная такая собачонка — маленькая, криволапая, шерсть густая — всё дыбом стояла. Зато был у этой Лулу хвост красоты дивной: пушистый, белый с рыжим, загогулиной кверху торчал. Не собака — белка вылитая!

Невзлюбил Кузька Лулу. Уж больно важно свой хвост носила. Да и имя её на иностранный манер раздражало: у нас не Париж — деревня «Светлый путь Ильича».

И вот однажды изловили они с ребятами эту Лулу и решили за высокомерие наказать. Нечего расхаживать, точно павлин, по деревне! Взял Кузька топор и оттяпал Лулу хвост по самое некуда — один обрубок остался. И правильно сделал! После этого случая старушенция забрала собаку и из деревни уехала.

Давненько это было, сколько воды с тех пор утекло.