Гонимые
Шрифт:
Бури-Бухэ отвесил нижнюю губу, выпучил маленькие глаза, пробормотал недоверчиво:
– Ну уж… Так уж…
Сача-беки окатил его надменным взглядом:
– Меньше надо было задираться!
– Мы выдадим Джамухе Бури-Бухэ. Чья очередь следующая? – Тэмуджин остановил свой взгляд на Сача-беки.
– Я ни с Тайчаром, ни с Джамухой не ссорился, – сказал он.
– Но ты, Алтай и Хучар, думает Джамуха, поссорили его со мной – разве не так? Разве вы не обманули его, когда покочевали с ним, а потом возвратились? Вы думаете, он позабыл это? Кого из вас он захочет первым насадить на копье – Хучара, Алтана или тебя, Сача-беки?
– До меня ему еще дотянуться надо! – с усмешкой сказал Сача-беки.
Но эта усмешка не могла скрыть от Тэмуджина смуты в душе Сача-беки.
Храбрится, виду не показывает, но сам-то чувствует. Джамуха, попадись он в его руки, спросит и за отступничество, и за то, что согласились возвести над собой хана.
– Я ваш хан и ваш младший родич. Так могу ли я спокойно смотреть на угрозу вашей жизни, если даже эта угроза исходит от моего лучшего друга и клятвенного брата?
– Поистине твоим разумом правит само небо! – воскликнул Даритай-отчигин. – Мы должны стать локоть к локтю и отразить врага!
– Пусть только сунется сюда! – пробурчал Бури-Бухэ.
Сача-беки молчал.
– Готовьте людей, коней, оружие… А сейчас придет сюда Улук-багатур.
Будем пировать. Сбросьте с себя уныние!
Но пир все равно получился невеселым. Нойоны, озабоченные думами о будущем, разговаривали без охоты. Старый Улук-багатур и семеро его сыновей почувствовали, что тут не все ладно, быстро переглянулись. О чем они подумали? Может быть, о том, что им здесь не рады? Тэмуджин решил ничего не скрывать от нойона племени чонос.
– Мудрый Улук-багатур, у нас сегодня тяжелый день…
Он рассказал об убийстве Тайчара, о требовании Джамухи. Старик на это никак не отозвался, но стал разговорчивее. От него Тэмуджин узнал, что тайчиуты ведут дело к миру с татарами. А от рук татарских воинов пало немало лучших людей племени чонос. И кровь не отомщена. Вот почему они больше не захотели кочевать вместе с тайчиутами, ушли от них. Шаман Теб-тэнгри посоветовал держаться ближе к хану Тэмуджину, у которого не может быть мира с татарами.
– Он говорил правду. Татары убили моего отца, выдали Алтан-хану деда Сача-беки Окин-Бархака. Хана Амбахая…
– Я это знаю…
Тэмуджин ждал, что Улук-багатур попросит принять его племя под высокую ханскую руку. Но он ничего не сказал.
Утром в юрте Тэмуджина снова собрались родичи. Пришел и Улук-багатур.
Остановился у порога, вглядываясь в людей подслеповатыми глазами.
– Мне зайти позднее?
– Почему же! Ты наш друг, а разве может быть что-то такое, что надо прятать от друзей?
В сопровождении Боорчу пришел Курух. Прежде чем дать ответ, Тэмуджин еще раз спросил родичей:
– Думает ли кто из вас иначе, чем я? Нет. Запоминай, Курух… Опустив голову, глядя в пол, начал говорить медленно и тихо:
– Анда мой Джамуха, видит небо, скорбь твоей души – моя скорбь. И мне ли не понять сжигающую твое сердце ненависть к убийце. Но, брат мой бесценный, брат мой разумный, вдумайся в то, что произошло. Колесо повозки переехало твою ногу – кто виноват? Повозка, вол, ее везущий, или человек, правящий волом? Поднял голову, поймал напряженный взгляд Куруха. – Не вол, не человек и не повозка. Виноват ты сам – не стой на дороге разинув рот! Твой брат Тайчар нашел то, что искал. Так чего же ты хочешь, анда Джамуха?
Курух лизнул языком губы.
– Хан Тэмуджин, ты затягиваешь петлю на своей шее!
– Над всеми нами воля неба, Курух. Не тебе печалиться о моей шее.
Поезжай. Тебе дадут коня, хурута и бурдюк с кумысом на дорогу.
Кланяясь, Курух попятился к выходу. Тэмуджин набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул. Все! Пути назад нет…
– Улук-багатур, твои глаза много видели, скажи мне, верно ли я поступаю?
– На облавной охоте ты оделил нас богатой добычей. Я тогда подумал: сын Есугея щедростью превосходит всех, кого я знал. Сейчас ты не дрогнув готов грудью защитить своего воина. Я вижу твое прямодушие и мужество. И я говорю: счастливы будут те, кого ты поведешь за собой. Мое племя, хан Тэмуджин, готово поддержать тебя.
Это было не совсем то, чего ожидал Тэмуджин. Улук-багатур решил все-таки сохранить свою самостоятельность. Но он не уйдет, его воины будут сражаться с Джамухой. Пока достаточно и этого.
Потянулись дни тревожного ожидания. С утра до вечера Тэмуджин не слезал с коня, носился по куреням, сам проверял снаряжение и вооружение воинов, был строг к нерадивым, за малую неисправность оружия и стыдил, и ругал воинов, был суров с нойонами. Вечером в юрте слушал донесения дозорных. Приходилось внимательно следить за кочевьями Джамухи, оглядываться на курени тайчиутов, посматривать в сторону татарских нутугов. Вдобавок ко всему надо было не спускать глаз с шатких своих родичей. Днем и ночью держал под рукой лучших воинов с оседланными конями.
При малейшей попытке кого-либо из нойонов откочевать они перережут дорогу, а беглеца доставят в ханскую юрту. Пока не пришел враг, он не даст разбежаться нойонам-родичам. Но что будет, если придется всех воинов бросить в битву?
Боорчу и Джэлмэ, правящие делами улуса его именем, как и он, носились из куреня в курень, наседали на нойонов, требуя воинов, воинского снаряжения, коней. Но если нойоны-родичи молча сносили попреки в нерадивости и медлительности от Тэмуджина, то его друзей терпеть не желали.
Первым возмутился Сача-беки.
– Кто они такие, чтобы указывать мне?!
– Ты веришь им и оскорбляешь недоверием нас! – поддержал его Алтан.
– Вы возвели меня в ханы и возложили на мои плечи груз забот о безопасности владений. Как же я буду защищать вас и ваши владения, если вы без рвения помогаете мне и не желаете, чтобы рядом со мной были добрые помощники? – Щетка усов на губе Тэмуджина взъерошилась, сухо и холодно блеснули глаза.
Сача-беки в ответ запальчиво выкрикнул: