Гончая
Шрифт:
Но это потом. А сейчас...
Сейчас температура воды в Древе Жизни внезапно повысилась и перестала ощущаться, как жидкость. Вокруг меня все засветилось мягким голубоватым светом. Теплым, родным, надежным, как ласковые руки матери, которой у меня не было. Удивительное, невероятное, ни с чем не сравнимое чувство покоя полностью захватило меня, и я зажмурилась, чтобы удержать его внутри.
«Счастье есть», – подумала я и улыбнулась.
– Счастье есть!! – закричала, с упоением вслушиваясь в эхо моего радостного голоса.
Счастье. Мое. Настоящее. Такое, что...
– Ты чья, девочка? – внезапно прозвучавший из неоткуда вопрос вдребезги разбил хрустальный шар моей солнечной эйфории, и я моргнула, пытаясь понять, кто его произнес. Огляделась. Все то же сияние и никакого присутствия людей, призраков, кого бы то ни было.
– Кто здесь? – прошептала я.
– Здесь ты, – ответило мне то, в чем я находилась, и тут же повторило вопрос:
– И нам очень важно знать, чья ты, малышка?
Какой странный вопрос. Что на него принято отвечать вообще и потустороннему голосу из света в частности? Чья я, девочка, выросшая в приюте, вскормленная горьким молоком чужой цивилизации, лишняя там и чужая здесь? Чья я? Ничья? Своя собственная? Что ответить, чтобы по результатам этого экзамена жизни не получить волчий билет?
Дурацкий вопрос! Как вообще можно кому-то принадлежать? Правительство Аполлона, вон, к примеру, считает, будто имеет полное и неоспоримое право на владение всеми Гончими и Охотниками, клеймит нас, как племенной скот, чтобы, боже упаси, не вздумали мечтать о свободе... У нас даже специальный предмет был, «Политинформация» назывался. И вот на этой политинформации нам два часа по два раза в неделю в обязательном порядке, даже на каникулах, рассказывали о том, какой важной и ценной частью общества мы являемся, как много пользы мы своей работой приносим обычным людям, не обладающим нашими умениями и способностями. А уж о том, насколько почетно быть Охотником или Гончей твердили вообще все, кому не лень, а не только политинформаторы…
А между тем я никогда не чувствовала себя частью Короны, ненавидела и прятала унизительное тавро на своей руке, что же касается работы... Нужная и полезная вне всяких сомнений, но разве я ее выбирала?
Нет, Короне, Аполлону, людям я не принадлежала точно. Тогда кому? К'Ургеа? Ррхато я тоже себя не ощущала. Древний народ, живший на нашей планете задолго до появления людей, с богатой культурой и несомненно интересной историей пока все еще был чужим для меня.
Так кто такая Агнесса Ивелина Брунгильда Марко? Девочка без корней, которая зависла где-то между двумя цивилизациями? Чья-то или ничья? Кому-то ведь и я в этом мире нужна...
Нужна. Перед внутренним взором возникли лица близняшек. Они-то точно считают меня своей. И добряк Баристо со своей женой, и ребята с Перевала. И Рик! Мой Бронзовый Бог, давно и уверенно заявивший все права на меня.
Чья я? Я принадлежу вот этому племени одиночек. Мы лишние люди, дети самой Последней Войны, чужие тут, чужие там, свои лишь для узкого круга людей. И не-людей тоже.
Голубое сияние, словно прочтя мои мысли, рассыпалось теплым смехом, а затем соткалось в сотни и сотни полупрозрачных фигур.
Высокий старик с белыми, как снег волосами, лицо в сетке морщин, а глаза живые, зеленые, смешливые... Женщина, крупная, с горделивой осанкой и тяжелой черной косой... Темноволосый парень с окладистой бородой... Хихикающие, суетливые дети... Старухи в странных нарядах... Девушки, чьи волосы были заплетены в многочисленные косички, украшенные яркими перьями неизвестных мне птиц...
И каждая из этих фигур дотрагивалась до меня иллюзорной рукой и уверенно шептала:
– Ты наша, малышка.
Последней ко мне подошла девушка немногим старше меня. Длинные темные волосы со знакомыми красными прядями уложены в сложную прическу вокруг головы. Узкие брюки. Широкая рубашка и странная повязка через плечо, похожая на те, которые врачи выписывают, чтобы держать раненую руку в покое, только шире и больше. А еще она была розовой и пестрела бабочками, клубничками и божьими коровками.
Нет.
В глазах защипало.
Нет.
– Моя девочка.
Женщина дотронулась до меня, а я чуть не взвыла вслух от обиды и невозможности ощутить вживую тепло ее рук. Открыла рот, чтобы что-то ответить – и не смогла, захваченная чужими чувствами и болью.
Это больше всего было похоже на встречу с призраком в Лимбе, но все же отличалось от нее. Я не стала той, с кем столкнула меня судьба по эту сторону жизни, но видела все, происходившее много лет назад, своими глазами, будто со стороны.
В светлой комнате с розовыми стенами мы вдвоем: я и она. В широкое окно льются солнечные лучи, а вместе с ними крики агонии и смерти, грубый мат, выстрелы и взрывы. Женщина наклоняется надо мной низко-низко, моих губ касается ее палец, а в серо-зеленых глазах отчаяние и ужас. И это неправильно! Неправильно! Так не должно быть!
Я знаю, что не в силах что-то изменить, знаю, что сейчас увижу ее смерть, но я не хочу! Мне больно! Мое сердце рвется на куски, и я кричу, когда в комнату входит неопрятного вида мужик со штык-ножом в руках.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – молит несчастная, но он ее не слушает. Он уверен в себе, он победитель, он убийца. Резко выбросив руку, он перерезает девушке горло, а затем склоняется надо мной. Грязный, жуткий. Улыбается, бормочет, обнажая гнилые зубы:
– Ну, будет, дитя. Солдат ребенка не обидит.
А я ору, как ненормальная, потому что вижу нашивку на его груди «Ст.с. С. И. Марко».
– Солдат ребенка не обидит. Солдат ребенка не обидит. Солдат ребенка не обидит, – скандирует голубое сияние, и перед моими глазами проплывают десятки, сотни, тысячи искалеченных судеб. Обозы с сиротками ррхато, которые стекаются ручейками в котлован Аполлона, и мне плохо, мне муторно. Я так жалею, что не умерла в тот день, от того же штык-ножа, что и моя...
– Мама!
Рыдания забирают воздух, душат, сжимают грудь тяжелыми тисками, и я не могу сказать ни слова, кроме одного: