Голубое солнце
Шрифт:
— Послушай, Чуан-Чжи, — сказал он неторопливо, — я раскаиваюсь, хочу умереть спокойно. Все имеет свое начало, и всему приходит конец. И когда приходит конец, ясно видишь, что судьба человека сильнее человека и ее нельзя обмануть. Я должен сказать…
Но сил не было сказать то, что он был должен сказать… Сердце билось громче, чем молитвенные барабаны в пагоде, все путалось в распаленной, лихорадочной голове… Он пересилил себя.
— Один вопрос… — продолжал он, насильственно сдерживая непослушные губы. — Что бы сделал сын моего друга, если бы я сообщил ему, что в продолжение последних десяти лет…
Впалое, прокуренное лицо Чуан-Чжи внезапно приблизилось к нему, оно казалось маской с пустыми прорезами глаз, с круглой дыркой рта, искривленного внимательной гримасой. Чья-то рука держала эту маску над его, полковника Ю, помертвелым, скорчившимся телом.
— Пустое, ничего нет, лихорадка, — пробормотал он самому себе и спросил с нарочитой отчетливостью: — Так, значит, я говорил…
— Вы спросили меня, — глухо повторил Чуан-Чжи, — что сделал бы я, если бы узнал, что в продолжение последних десяти лет…
— Полковник Ю, начальник штаба седьмой дивизии, был шпионом, продавал врагам штабные бумаги, — слабо улыбаясь, докончил полковник и с жадностью посмотрел в лицо Чуан-Чжи. Нет, все так же бесстрастно и вяло смотрели помутневшие глаза, ни одной морщины на гладком, пустом, постаревшем лбу…
«И это сын Ван-Би-Яна, — с презрением подумал полковник, — и ему восемнадцать лет… Так, значит, за нами никого нет, пустота, революция не удалась, нас некому сменить, страна погибает…»
Сын Ван-Би-Яна оборотился и молча заложил руки за спину. Он, казалось, раздумывал о чем-то или припоминал.
— Если бы кто-нибудь сказал мне то, что я сказал этому… — Ю не нашел слова, — он был бы убит, зарезан. А вот я живу и десять, и пятнадцать, и двадцать секунд… минуту…
Чуан-Чжи отступил на шаг и с неподвижным лицом ощупал пояс штанов, обыскал карманы пиджака. Ничего не найдя, он застегнул пиджак и поклонился.
— Прошу извинения, полковник, — сказал он негромко и с прежней вежливостью, — некоторые важные обстоятельства заставляют меня отлучиться. Я вернусь через четверть часа и тогда…
Он не окончил или окончил про себя и ушел, внезапно распрямившись, высоко поднимая плечи.
Ю закрыл глаза.
— Пустота, он прокурен насквозь, он растерян, он трус, у него дрожат руки.
Нет, это у него, у полковника Ю, дрожат руки, прожженные лихорадкой. Он вздохнул и плотнее закутался в одеяло.
И снова детство причудилось ему. Он сидел на корточках над тяжелой книгой и читал.
— «Белая змея спустилась с горы Куэнь-Лунь, тигр задумался, девочка срывает цветы», — читал он или слышал, как кто-то другой читает мальчишеским звонким голосом.
Черные шахматы иероглифов строились и перестраивались бесконечно, непрерывно, и над их боевыми колоннами всходило веселое, как молодость, голубое солнце.
— Ван-Суэй, да здравствует десять тысяч лет! — кричал он радостно.
Чуан-Чжи вернулся через четверть часа. Он остановился на пороге, заложив руку за борт пиджака. Плечи его все так же были вздернуты, губы сжаты. Неслышно ступая, он приблизился к полковнику и склонился над ним. Ю спал.
Чуан-Чжи молча отошел в сторону и уселся на корточках перед его постелью.
День исчезал за просовыми полями, за зубчатой городской стеной, на джонках зажгли огни, и проститутки в узких курточках и белых штанах уже красились и готовились к работе за бамбуковыми решетками своих жилищ, лысые старухи предместий уже играли в ма-джонг, уже кричали в порту компрадоры, и сторожа-индусы, постукивая трещотками, уже обходили свои посты, — а Чуан-Чжи все еще сидел на корточках у постели полковника, положив голову на скрещенные руки. Он молчал или напевал вполголоса, и полузакрытые глаза его были неподвижны — как солнечные часы в пасмурную погоду.
Полковник шевельнулся во сне, одеяло сползло с него, он беспомощной рукой шарил вокруг себя. Чуан-Чжи встал и заботливо поправил одеяло. Он подоткнул одеяло справа и слева, снял пиджак, закутал ноги полковника и снова присел на корточки. Когда полковник проснулся — была глубокая ночь. Свеча горела над его головой — в ее пугливом свете почерневшее, ночное, почти незнакомое лицо склонялось над его постелью.
— Это правда? — холодно спросил Чуан-Чжи.
Ю с трудом восстановил разговор. Да, этому человеку, сыну друга, курильщику и дезертиру, он сказал…
— Правда, — ответил он внятно.
Чуан-Чжи пригнулся, неподвижные глаза метнулись вверх, он медленно опустил руку за борт пиджака. Нож появился в его руке и, как бы складывая жидкие крылья отблесков, рванулся вниз. Полковник ринулся в сторону, ударился ладонями об пол, одеяло натянулось, приколотое ножом к кровати.
Он приподнялся и сел. Это был нож-бритва, которым уличные цирюльники бреют своих клиентов. «Этот нож он не мог носить с собою», — подумал полковник.
Чуан-Чжи, серый как дым, стоял возле него, и голова его по-старушечьи тряслась и качалась.
Ю взял его за руку и насильно посадил на свою кровать.
— Прошу тебя успокоиться, — просто сказал он, — я солгал, я никогда не был шпионом. Это было сказано, чтобы испытать тебя. Ван-Суэй, ты выдержал испытание! Завтра ты едешь в армию. Если мне станет лучше, я приеду вслед за тобой.
Он замолчал и дружески похлопал Чуан-Чжи по плечу.
— Ты правильно поступил, мальчишка, — сказал он визгливо и весело, — но, Чуан-Чжи, почему ты не убил меня сразу?
Мальчишка отдышался и, глядя в сторону, надел пиджак.