Чтение онлайн

— И Анита Брукнер [56] тоже? — не поверил сутулый.

— А как еще объяснить сей факт? — вопросом на вопрос ответил Бернард.

Он потащил сутулого к полке с книгами букеровских лауреатов:

— Пошерудите тут, книжек немного, быстро управитесь. А потом скажите, по заслугам ли их авторы получили премию, потому что я в этом сильно сомневаюсь.

Я направился в подсобку и начал просматривать литературу, которую Бернард купил у «полярника», но уже через десять минут почувствовал, что мне нужно присесть. Перспектива дожидаться автобуса откровенно пугала, и я вызвал такси. Дома сразу же лег в постель. Позвонил матери и попросил забрать Грейси из школы.

В 3.10 дня вскочил как ошпаренный и ринулся в туалет. Помочился с жуткой, обжигающей болью. Позвонил в отделение лучевой терапии, переговорил с Салли.

— Почти наверняка это побочное действие терапии, — сказала она. — Просто до сих пор вам везло.

Георгина уехала рано утром с Фэрфакс-Лисеттом. Они отправились на разведку в конкурирующее заведение, замок Бельвуар, там они надеются поднабраться идей на предмет, как привлечь публику. Прощаясь с женой, я пожелал ей хорошо провести время.

— Это не развлечение, Адриан, — огрызнулась она, — это работа.

У меня не было сил спорить с ней.

Отвел Грейси к родителям, сел на велосипед и поехал на терапию. На середине подъездной дорожки вынужден был повернуть обратно и вызвать такси. Такси дважды в день — убийственная роскошь. А как я буду добираться до больницы, когда деньги кончатся?

Возвращение домой обошлось мне в 14 с половиной фунтов. Когда я сказал водителю, что утром за ту же самую поездку я заплатил всего 10.80, он ответил:

— Днем моя тачка жрет больше бензина.

Я промолчал, но с тех пор пытаюсь найти научное объяснение этому явлению. Забрал Грейси, потом переоделся в халат и пижаму, хотя на улице было еще светло. Чувствую себя инвалидом — даже поел рисового пудинга из банки.

Грейси сгребла все подушки с дивана, взяла чистые простыни из сушильного шкафа и соорудила себе шалаш, и я не остановил ее — слабость не позволила.

До возвращения жены я так и не вылез из пижамы и халата. Георгина вышла из себя, увидев, в каком состоянии находится гостиная, и окончательно распалилась, когда обнаружила, что Грейси сидит в шалаше в ее винтажном коктейльном платье от Вивьен Вествуд. Дневник, я правда хотел помочь ей навести порядок, но не смог пошевельнуться. Неужели это начало моего заката?

Грейси отправили в ее комнату, но вряд ли это может считаться наказанием. Там у нее игрушек больше, чем в детском универмаге.

На такси в больницу. На такси обратно. Переоделся в пижаму. Лег в постель. Вставал только для того, чтобы помочиться, испытывая невыносимую боль.

Ко мне в спальню пришла Грейси и доложила, что они с матерью только что посмотрели «Титаник».

— Мамочка плакала в конце, — добавила Грейси.

— Что ж, это очень грустный фильм, доченька. Я удивляюсь, как мамочка разрешила тебе его смотреть.

— Она все еще плачет, — сказала Грейси.

Я нехотя встал и пошел искать Георгину. Нашел ее в ванной, она рыдала, прижавшись лицом к банному полотенцу.

— Не плачь, дорогая, это всего лишь кино, — попытался я утешить жену.

Георгина швырнула полотенце в ванну и закричала:

— Думаешь, я плачу из какого-то дурацкого фильма? У меня уже три недели глаза на мокром месте!

— Если ты беспокоишься обо мне…

— Не все в этом мире вертится вокруг тебя, Адриан. У меня есть своя жизнь, знаешь ли!

Мне бросилось в глаза, что на пальце у нее нет обручального кольца. Я спросил, почему она его не носит.

— Ты, конечно, не заметил, — ответила Георгина, — но я сильно похудела за последнее время. И теперь оно сваливается с пальца.

После терапии меня встретила мать — в новенькой «мазде», выкрашенной в тот оттенок зеленого, какой в природе не водится. Припарковалась мать прямо у онкологического корпуса, в неположенном месте. Переваливая через «лежачих полицейских» на пути к больничным воротам, она сообщила, что сегодня утром приняла решение: опустошить старую банку из-под конфет, в которую она три года складывала монетки, и отнести их в автосалон.

— Пока у меня есть на что похоронить Джорджа, деньги меня не волнуют, — заявила она. — И я видеть не могу, с каким трудом ты добираешься до больницы. Поэтому отныне я буду возить тебя туда и обратно.

Я — совершенно искренне — возразил:

— Нет, мама, нельзя эксплуатировать тебя до такой степени.

— Я твоя мать, Адриан, а ты — мой очень больной мальчик. Ради тебя я пройду по горящим углям, переплыву океан, кишащий акулами, сражусь с полярным медведем…

Мысль о том, что дважды в день я буду заперт в машине с моей матерью, наполняет меня ужасом. Минуты через две она включила радио, и четыре стереоколонки взревели песней Джеймса Бланта «Ты прекрасна».

Пока мы ехали, позвонила Пандора:

— Немедленно продавай все акции и ценные бумаги, какие у тебя есть. Финансовый рынок вот-вот рухнет.

Я сказал ей, что моя мать предсказывала такой поворот событий много месяцев назад.

— Редкая прозорливость! — с восхищением заметила Пандора. — Я всегда говорила, что твоя мать — ведьма.

Мать взяла у меня телефон, продолжая рулить одной рукой:

— Пэн! Как ты? С кем-нибудь встречаешься?

Не знаю, что ответила Пандора, но мать рассмеялась:

— Членик с кукиш — еще не самая большая беда на свете, и это не должно тебя смущать, особенно если у мужика куча денег.

Мы остановились на красный свет, и тут в окно со стороны водителя постучал полицейский. Поскольку освоиться в новой машине мать еще не успела, стекло она опускала целую вечность. Полицейский что-то говорил, но мы его не слышали — Джеймс Блант во все горло восхвалял свою несравненную возлюбленную, а Пандора, теперь уже по громкой связи, рассказывала матери что-то скабрезное о Питере Мендельсоне [57] .