Чтение онлайн

 Тут входит Платон.

 - Ну как успехи?- издевательски спрашивает он.

 - Как видите,- небрежно отвечаю я.- Кинескоп у вас дерьмо!

 Я сам себе удивляюсь. Никогда раньше не употреблял я подобных арготизмов: дерьмо, канитель, зануда, ништяк, тащиться, сварганить, мочить в сортире. Я стал выражаться как…телемастер. Но если забыть про эвфемизмы, то надо признать, что кинескоп этот мне давно не нравился. Много он мне в свое время вечеров испортил. Зараза!

 - И что же делать?- спросил он.

 - Менять. А этот выбросить.

 Я прочел по его глазам, что он думает, как по книге: «Тебя только послушай. Карман-то не свой».

 «А, черт с тобой! Думай, что хочешь!» - думаю я, а он в это время внимательно следит за моим лицом. Тоже, видимо, читает. Нам и говорить не нужно. И тогда я мысленно произношу все, что думаю о нем, не стесняясь в выражениях, без всяких эвфемизмов, и отворачиваюсь. Я не желаю знать, что он думает в ответ, и опять заглядываю в ящик. Устанавливаю заднюю панель на телевизор и сажусь заполнять квитанцию. При этом я сталкиваюсь с некоторой трудностью. Что скрывается за словом «настройка»? Какова ее размерность? По времени? По результату? И чем настройка отличается от регулировки? Очевидно, чем-то отличается, если они обе указаны в прейскуранте. Я делаю вывод: регулировка есть серьезная настройка, а настройка есть неопределимое понятие. Квитанцию я заполнил по всем правилам. Но, подводя итог, влепил подлецу еще сотню за регулировку. Пусть платит!

 Он надел очки и стал изучать мой счет.

 - Вы вписали и настройку, и регулировку. Можно узнать, в чем разница?

 - Есть разница.

 - Так объясните, пожалуйста.

 - А вы не видите?

 - Я этому не учился. Вы специалист в этой области.

 Нужно было начислить пара сотен. Я же его наизусть знаю!

 А он продолжает:

 - Вы думаете, что можете морочить людям головы? Только не мне!

 - Мелкая работа является настройкой, крупная – регулировкой.

 Тут вошел мой сын.

 - Выйди, Ахилл, у нас взрослый разговор,- успел я сказать первым.

 Мальчишка удивленно посмотрел на меня, как на какого-то шизика. Нахальный щенок!

 - Сын, выйди, пожалуйста, - чинно произнес Платон.
– А вы тут не распоряжайтесь. Послушайте, вам не провести меня. Уж я-то знаю, какой вы специалист. Вы знаете несколько расхожих трюков, а когда поломка оказывается серьезнее ваших ничтожных знаний, вы заявляете, что телевизор пора выбрасывать. Какой вы мастер? Вы – невежда. Я даже знаю, что вам снится по ночам.

 Тут мое терпение лопнуло. Так злоупотреблять положением!

 - Не твое дело, что мне снится по ночам.

 - Не смейте мне грубить.

 - Ха-ха. Что ты сделаешь? А вот отчет, в котором ты наврал с три короба, заслуживает упоминания в соответствующих степенях.- В бешенстве я стал красноречив и был готов еще более искусно выразиться, сокрушая этот бастион лицемерия.- Пользы от тебя на заводе никакой. Что ты сделал за последний год? Поставил два ограждения к старым механизмам и повесил в душевой новые плакаты? Какой ты инженер?

 В комнату опять заглянул наш сын, привлеченный нашими громкими голосами.

 - Выйди, Ахилл!- закричали мы дуэтом, злобно переглядываясь.

 Мальчишку будто ветром сдуло. Его отец смотрел на меня с бессильной яростью.

 - Ты не добьешься того, чтобы я стал перед тобой оправдываться.

 - Плати – и я ухожу.

 - Где расписываться?

 Платон остался в моем доме, а я взял портфель, натянул на голову мерзкую кепку и ушел. Но перед тем я сорвал с него мой галстук и громко хлопнул дверью. Он не посмел за мной гнаться. Галстук я сунул в карман куртки и заодно обследовал ее. Во-первых, узнал свое имя. Денис Эпикурский. Нашел немного денег, пачку квитанций, сигареты и кусок бутерброда. Бутерброд съел, а сигареты выбросил. Я ведь не курю. Но потом подумал: если тебя лишают твоего родного облика, то зачем держаться за старые привычки? Вернулся, подобрал, закурил. И вышел на автобусную остановку. Там никого не было. Я прождал час, выкурил всю пачку, но автобус так и не появлялся. Это стало последнее каплей, переполнившей чашу моего терпения. Как меня угораздило столкнуться с этим человеком? В мгновение ока у меня украли облик, дом, семью, машину, приличную работу, всю мою жизнь и подсунули вместо нее какие-то обноски. Что же это за мир, в котором так обращаются с человеком? Прошло еще полчаса. Автобуса не было. Довольно с меня! Разве в том мое вселенское назначение, чтобы чинить телевизоры, ругаться с болванами, выкуривать пачки сигарет и до скончания века мерзнуть на улице, дожидаясь автобуса, который все равно не отвезет меня в другой мир? Жизнь мне опротивела.

 Когда появился автобус и, невинно помигивая фарами, стал подползать ко мне, решение мое окончательно окрепло. В этот миг уже ничто не могло остановить меня. Горя яростным желанием освободиться от ненавистной мне физической оболочки, я бросился под колеса этому неспешному чудовищу. Пусть сделает с моей жизнью то, что я сам хотел бы сделать с нею, - растопчет ее! Но за мгновение до гибели я поскользнулся на гололеде и подвернул ногу.

 Мне пришлось до боли вдавить в пол тормозную педаль, автобус пошел юзом. Пассажиры за спиной протяжно охнули. Наконец, машина остановилась. Я выскочил, прихрамывая, из кабины и стал вытаскивать из-под колес этого типа в кепке и с портфелем. Он был невредим, только озирался с перепугу и никак не мог придти в себя. Какой-то обмороженный!

 - Делать тебе нечего!
– заорал я на него.- Что же ты лезешь под машину?

 Я был очень зол. Не хватало мне еще из-за этого идиота попасть под суд. У меня жена лишилась работы, а дочь лежит в ожоговом отделении после пожара в нашем доме. Хуже некуда! Настала черная полоса в моей жизни, а тут еще этот обмороженный.

 - Я ведь мог тебя задавить! Потом сиди за таких-вот!

 - Я так долго ждал ваш автобус, что успел задремать, - лепетал он,- и свалился как раз тогда, когда вы стали подъезжать.

 У него был такой печальный и растерянный вид, что я ему сразу поверил. Так и было: задремал и упал под колеса. Я поднял с земли его кепку, отряхнул от снежной пыли и подал ему, ворча лишь для приличия:

 - Вы падаете, а нам отвечать.

 - Я устал, - устало бормотал он, подбирая свой портфель.

 Странное дело! Я верил ему, как самому себе. Никогда не испытывал такого доверия к первому встречному. А он вдруг заплакал такими огромными слезами, что в них отражался весь я и еще автобус. Как в зеркале заднего вида, я видел в его слезах самого себя и свой автобус позади. Там уже стучали в окна пассажиры, требуя, чтобы я открыл им двери салона. Им тоже хотелось выйти и посмотреть на слезы, в которых уместился целый мир. Им еще не доводилось видеть такие огромные слезы. А он в это время бормотал:

 - Весь день за рулем, никуда не отвлечешься, всем подай транспорт вовремя, по расписанию. А тут пожар в доме…

 - Эй, друг, - удивленно сказал я.
– Да ты что-то перепутал. Это я должен говорить про руль. Это у меня случился пожар. Это моя дочь лежит в больнице. Ты не забывайся, хоть тебя и стукнуло. Все это я должен говорить. А еще ругать тебя. Но я этого не делаю, потому что понимаю тебя.

 - Вот и я, - сквозь горькие рыдания произнес он, - понимаю тебя, как себя. Оттого и говорю за тебя.