Чтение онлайн

«И ни слова о царевиче Димитрии. Будто бы и не было у царя этого сына! Ужели никто не вспомнит о нём?» И когда стал говорить сам Иов, Гермоген с тайной надеждой подумал: «Скажет о царевиче Димитрии. Как не сказать!»

Но у патриарха был иной расчёт. Изъясняясь в свойственной ему высокопарной манере, он ещё усилил хвалебный тон речи о Годунове:

— Государство их отовсюду оберегал с великим радением и попечением многим, своим премудрым разумом и бодро опасным содержательством учинил их царскому имени во всём великую честь и похвалу, а великим их государствам многое пространство и расширение, окрестных прегордых царей послушными сотворил; победил прегордого царя крымского и непослушника короля шведского под государеву высокую десницу привёл, города, которые были за Шведским королевством, взял; к нему, царскому шурину, цесарь христианский, султан турецкий, шах персидский и короли из многих государств послов своих присылали со многою честию.

И, помолчав немного, продолжал витийствовать:

— Всё Российское царство он в тишине устроил, воинский чин в призрении и во многой милости, в строении учинил, всё православное христианство в покое и тишине, бедных вдов и сирот в крепком заступлении, всем повинным пощада и нескудные реки милосердия изливались, святая наша вера сияет во вселенной выше всех, как под небесем пресветлое солнце, и славно было государево и государынино имя от моря и до моря, от рек и до конец вселенной.

После этой долгой речи раздались возгласы:

— Да здравствует Борис Годунов!

Иов удовлетворённо произнёс:

— Глас народа — глас Божий.

Земский собор принял единогласное решение просить на царство Бориса Фёдоровича. И никто не пытался назвать имена других, не менее венценосных претендентов на трон. Ведь дело-то было небывалое для Руси: венценосец не наследовал трон, а избирался всей землёй. Или не понимал Иов, что собравшимся следовало объяснить законность избрания Годунова помимо князей Рюриковичей. Ведь здесь присутствовали Шуйские, потомки Александра Невского, князья Рюрикова племени Воротынские, Сицкие, прямые потомки Гедимина, в жилах которых текла и Рюрикова кровь, князья Голицын, Мстиславский. Пренебрежение этими именами означало незаконность решения Земского собора для владетельных князей. И, размышляя об этом, Гермоген понимал, что добром это не кончится. От Гермогена не ускользнуло, что на лицах некоторых выборных были ухмылочки. Кто-то произнёс:

— Ну, теперь-то душенька Бориса будет довольна.

Душа Бориса хотя и была довольна, но он ещё долго заставлял уговаривать себя принять решение собора. Ему было известно желание бояр, чтобы он согласился с грамотой, ограничивающей его власть, и на том целовал крест. Он же хотел, чтобы власть его не была ограничена боярами, и выжидал в уверенности, что народ заставит бояр отказаться от своих притязаний. Наиболее дальновидные из бояр поняли его игру. Понимало его уловки и духовенство. Первым свой голос подал Гермоген.

Случилось так, что к патриарху пришёл князь Василий Шуйский, когда в патриаршей комнате был и Гермоген. Князь пристально посмотрел на него и обратился к Иову, низко поклонившись:

— Святой отец, Патриарх всея Руси, послушай, о чём глаголют бояре и честные дворяне, устыди Бориса Годунова, не уговаривай его боле, дабы изволил принять корону. Сие смеха достойно. В народе говорят, что ты норовишь Борису Годунову и сие во вред и самому Борису, и державе.

Гермоген смотрел на Шуйского с некоторым удивлением. Он слышал о князе другое: мягок, хитроумен, уклончив. И вдруг эта резкая речь и правда в каждом слове.

— Дозволь, святой отец, и мне слово сказать в поддержку князя. Скоро два месяца, как у нас нет царя. Не было бы беспорядков. И слышно, смелеет крымский хан, начинает делать вылазки. Отказник Годунов токмо бесчестит русскую корону. Дело ли мы, затеяли?

Шуйский вдруг поклонился Гермогену, прибавив:

— Прими поклон мой, казанский митрополит, за правду слов твоих.

И, снова обратившись к Иову, добавил:

— По мысли бояр и дворян многих, надо бы внове собрать собор и выбрать другого царя.

Лицо патриарха выразило испуг и растерянность. Он молчал, что-то обдумывая, и наконец произнёс:

— Худо, ежели беспорядки учнутся среди бояр. Доведи, князь Василий, всем боярам о моём решении начать крестный ход в Новодевичий монастырь во вторник, 21 февраля. И ежели Борис Фёдорович и на сей раз откажется от царства, то отлучу его от церкви, а сам сложу с себя панагию, сниму святительские одежды, оденусь в простую монашескую рясу. И не будет службы по всем церквам.

О, как пророчат порою иные наши слова!.. Угрозе патриарха Иова суждено будет исполниться. Только не сам он сложит с себя панагию, а сорвут её вместе со святительскими одеждами, и случится сие не в столь отдалённом времени.

Шуйский и Гермоген тревожно молчали, словно их коснулось трагическое дыхание грядущих лет.

Иов сделал всё, как обещал. Но и тут, как обычно, перестарался от усердия. Когда двинулся крестный ход, из Успенского собора вынесли икону Владимирской Богоматери и множество других образов и крестов из церквей. Люди с изумлением шептали:

— Чудотворную икону Богородицы воздвигнули...

— Слыхали ай нет, Божий человек надысь сказывал: «Аще будут сдвигнуты святые иконы, будет сдвигнута и держава. Наказаны будем за грехи наши...»

Гермоген знал о решении Иова воздвигнуть образ Владимирской Богоматери и пытался вместе с Крутицким архиепископом, с которым находился в одномыслии, отговорить Иова от его затеи. Но Иов опечалился и даже рассердился на непрошеных советчиков. Гермогену стало жаль его. Видно было, как устал Иов от тяжёлых патриарших обязанностей при лицедее Годунове. От Богоматери Владимирской он ожидал скорой помощи в своём многотрудном деле. Да ведь от века не бывало такого на Руси, чтобы воздвигались чудотворные иконы.

Скорбя об этом, Гермоген сослался на нездоровье и не стал принимать участия в крестном ходе. Не чаял, когда кончится эта маета царского венчания Годунова. Но, когда Годунов совершил, наконец, торжественный въезд в Москву по случаю своего обещания облечься в порфиру царскую, Гермогену пришлось после молебна в Успенском соборе вместе с духовными особами принести поздравление Борису Фёдоровичу с патриаршим благословением его на все великие государства Российской державы.

Оставалась ещё присяга новому царю с покрестной записью. Ознакомившись со словами присяги, Гермоген впал в уныние, чего не позволял себе никогда, почитая уныние великим грехом. Каждое слово в этой присяге жалило недоверием и обидой.