Генрика
Шрифт:
— Предательство, без исключений, не делает чести!
Каллисфен
На прочих великих не походил Александр тем, что в свите, где были стратеги, льстецы и философ, не было прорицателей и толкователей снов. Не оспаривал он, полководец и царь, влияния звезд, но не мог с ним считаться. Звезды велели подумать, дать отдых телу, а вместо обеда дрожала земля под копытами, стрелы свистели, звенело железо, метались в пыли, как в тумане над полем боя, крики ярости, стоны, проклятия богу и всем владыкам. По земле лилась кровь, ноги воинов и копыта коней, топтали, скользили по ней, и сбивали в горячую бурую жижу.
— А удивился бы Аристотель, — подумав, спросил Александр, — скажи я ему, что великий воин — тоже философ?
— Нет.
— Почему?
— Потому, что так должно быть.
— Значит, отчасти, и ты признаешь, что я — тоже философ? Так вот, Каллисфен, согласно моей философии, факт, что Дарий убит своими, делает честь Александру вдвойне.
— И чем же?
— Свидетельством в пользу того, что ближайших друзей его я победил еще до того, как сумел поразить мечом.
— Друзей, — возразил Каллисфен, — не убивают. Ты победил не друзей царя Дария.
— Проклятье! — сказал Александр. Он не сдержался, и тут же об этом жалел. Не надо ему было бы, чтобы философ увидел растерянность в этом великом лице.
— Что ты сказал? — очень тихо, не сразу, спросил Каллисфен. Александр был готов подавиться слюной: разве можно было его собеседнику не услышать: «Проклятье!»? Но Каллисфен уточнял.
— С тобой, — пояснил Александр, — спорить практически невозможно.
— А я, — Каллисфен думал вслух. Зеленые яблоки глаз его, отошли, за какую-то ширму, в тень. Александр увидел и оценил это. Все было так.
— А я, — отвечал Каллисфен, — устал возражать всему миру…
— Это из-за меня?
— Пожалуй…
— Каллисфен, почему мой отец, когда я говорю, что мое царство — клочок во вселенной, мне говорит о женщине? А, Каллисфен? Ведь он говорит посторонние вещи…
— Нет, Александр, отец твой не говорит посторонних вещей.
— То есть?
Каллисфен смотрел Александру в глаза.
— А ты хочешь подумать над тем, что спросил, Александр? Или ты хочешь, чтоб я тебе просто ответил.
— Нет, — серьезно сказал Александр, — я хочу думать.
Каллисфен помолчал, для того, чтобы царь подумал.
— Дарий, и ты… — заговорил Александр, — и царь Филипп, вы мне говорите о некотором разочаровании… Так?
Каллисфен это выслушал, но промолчал.
— Я понял тебя, Каллисфен. Я понял! — угроза, далекая, спящая, прозвучала в голосе, — Ты полагаешь, что я разочаровал покоренный мир?
— Нет. Но ты сделал для этого много.
— Зачем в этой жизни мне нужен философ?
— Вопрос не ко мне!
— Извини, Каллисфен.
— Александр, я понял вопрос. Ответить?
— Конечно. Я жду, Каллисфен.
— Над женой ты допустишь насилие. Это бывает. Но над своим же народом подобное не допустимо. Солдаты насилуют вражеских жен: кто об этом не знает? При этом солдат остается солдатом в своем государстве, и гражданином. А будут насиловать те же солдаты, жен у своих граждан, у наших друзей…
— Я тут же такому, вот этой рукой, отрублю это место и голову!
— Ты дал хороший ответ. Но, — Каллисфен улыбался, — все выглядит мягче и проще. Как в женщине, ты разочаровался в своем народе? Вместо Роксаны, ты ляжешь с другой…
— В народе!.. — резко сказал Александр.
— А в народе: ты в нем разочаруешься, — значит, у тебя его нет!
— Нет? А куда же он может деваться?
Беглым, внимательным взглядом воина, царь оценил философа. Каллисфен сейчас мог бы в сердцах, нанести удар пикой ли мечом.
— Дальше! — потребовал он.
— Александр, — сказал Каллисфен, — разочаруется он, твой народ — значит нет тебя.
— Хочешь сказать, мой народ меня больше не обожает?
— Не так пока, царь. Но…
«Мир! — вспылил про себя Александр, и глянул на солнце: а больше смотреть было не на что. — Мир, — сказал про себя Александр, — мной покорен! Так зачем мне теперь философ?»
— А! — он вернулся к теме, — Царь — спросил он, — без них ничего не стоит?
— Да, без народа он — ничего!
«Так зачем мне теперь философ?» — подумал опять Александр.
Пир Александра и правда, которой нельзя доверять
Мараканда была теперь центром мира. Царь пировал, и ему целовали ноги. Это нетрудно: склонившись, коснуться губами атласных туфель. «А что тут такого? — смотрел сверху, из трона Дария III, царь Александр, — Я вам подарил целый мир, так коснитесь губами ног, я же этого, бог видит, — стою!».
— Каллисфен! — не сдержал себя Александр. Стража услышала и засуетилась: философа надо найти! Александр стал пить вино. «Стану злым! — усмехнулся он. Кулак влетел в золотистого цвета, стеклянное блюдо. Объедки клочками прилипли к лицу человека, которого царь посадил с собой рядом.
— А! — сказал тот, — Ничего… — и стал утирать лицо.
— Каллисфен! — грянул кто-то из стражи.
— Как бога тебя объявляют! — сказал Александр, и посмотрел на атласные туфли.
— Я не всегда тебя слышу, — сказал Каллисфен. Он заметил, царь в этом не сомневался, заметил, куда смотрел только что царский взгляд. Каллисфен себе не изменял.
Мироносцем в короткой паузе, стала Роксана.
— Скажи ему, царь, — попросила она, — пусть свободный и мудрый подданный, скажет нам: а что сделал ты в этом мире?