Чтение онлайн

А Деспот остается. Сокрушивший свою карьеру, отброшенный женой, как шелуха из-под ног, преданный (в самую темную минуту) и любимой девушкой, которая была, кажется, таким же несчастным существом, как он. Остается совсем один среди чудовищных развалин. Там, где совсем недавно дышала теплом и уютом древняя Мурвица, где море и горы, сомкнувшись, будто держали городок на ладонях, как драгоценную жемчужину, простирается теперь грязная каменоломня, или бетонный завод, или скорей всего грандиозная свалка. Остается один человек среди руин погибшего мира. И нет ему возврата… из руин собственной души. А может быть, все-таки есть?

Автор не дает никаких утешительных обещаний. Он покидает своего героя раздавленным, одурманенным алкоголем, дошедшим до безумия. Это уже не совсем человек, а живой сгусток боли, оглашающий окрестности диким криком и вдруг замечающий, что его тело начинает обрастать густой шерстью…

Автор жесток к герою до предела, но в том и есть высший гуманизм повести. Она ранит осознанием, что всемирное «быть или не быть» решается сегодня, именно сейчас и здесь, где нахожусь я и Вы, читатель. Все связано со всем, и если никто не хочет ни за что отвечать, если, пребывая в ужасе, люди привыкли и уже не ощущают ужаса, то нужно хотя бы кричать, да, кричать вслед за Деспотом. И это, может быть, станет воскрешением чувств, первым шагом к внутреннему преображению.

Собственно, окружающий мир — всего лишь декорация, в которой или живет, или прозябает душа. И неужели же, чтобы понять это, главное, обязательно нужна вереница жертв, гибельность отчаяния? Деспоту, может быть, повезло — он выпал из порочного круга… И вот мы стоим вместе с ним над морем, нет, над разверзнувшейся пропастью… Но разве выход из безысходности существует только в линейном пространстве?

Разве не известно, что «гавань» самоутверждения, как и линия горизонта, — всего лишь условность, исчезающая по мере приближения к ней? «Смирись, гордый человек, и только тогда ты станешь свободным…». Пока человек живет и дышит среди себе подобных, у него есть, всегда остается возможность раскаяться и начать новую жизнь, созвучную голосу своей совести.

Может быть, вначале была просто мечта. Да и кто из нас, жаждущих перемен, вечного созидания и переустройства мира, хоть однажды не упивался мечтой?

Инженер Деспот мечтал о Гавани и видел ее так ясно, будто мысль о ней принадлежала одному ему: огромный белокаменный мол, словно две руки, заключает в объятия кусочек моря, и трансокеанские корабли, сухогрузы, танкеры, похожие днем на нарядные кареты, а ночью на светящиеся тысячами огоньков рождественские елки, со всего света везут божьи дары именно сюда, на эту узкую полоску земли, где недавно ничего не было. А над Гаванью всегда безоблачное небо и мерцание улыбающихся звезд.

Может быть, как я уже сказал, вначале была просто мечта; и решение о строительстве Гавани имело не только административную, но и эмоциональную подоплеку. Но скоро, очень скоро мечту сменил вероломный акт воплощения, и ее четкие геометрические формы исказила тривиальная колготня: мечта была позабыта, и осталась грубая, прожорливая Стройка, самодостаточная и самодовлеющая.

Можно сказать, что началась она с неких событий весьма фривольного свойства: доверительного разговора в коридоре некоего учреждения, шепота в постели чьей-то любовницы, пачки банкнотов, перекочевавшей из одних рук в другие в некоем белградском или загребском ресторанчике. Заседала некая комиссия, члены которой, боясь опоздать на обед, наспех приняли решение по последнему пункту повестки дня. Чей-то палец волчком закружил по карте и остановился именно на этом месте.

Боже мой, кто может знать, от чего зависит наша судьба! Во всяком случае, я не знаю; я не пророк, не историк, и я не присутствовал на заседании комиссия. Мне, как и всем вам — инженеру, строителям, жителям городка, остается лишь прочувствовать на собственной шкуре его последствия, короче, испытать свою судьбу. И после дела тщетно распутывать загадку провидения, которая проступила сквозь пыль на распахнутом веере событий.

Можно с уверенностью утверждать, однако, что истинное, настоящее начало было положено, как это уже у нас вошло в обычай, за накрытым столом, с молодой баранинкой и пучками свежего лука, с бокалами отличного местного вина и бутылями минеральной воды, в известной «Пастушке» — псевдонародном ресторане, построенном невдалеке от еще неоконченной Адриатической магистрали, среди псевдонародной беседы, подкрепляемой дружеским похлопыванием собеседника по плечу. Именно там, давая себе передышку между копченым окороком и овечьей брынзой, между всякой мясной снедью и кофе, некие пассивные городские или общинные деятели заверили некие республиканские или союзные органы в полной с ними солидарности и подтвердили особую необходимость именно здесь и ни на шаг далее построить гавань.

Может быть, в целом мире все начинается именно так. Может, все везде наперед предсказано, фатально, неизбежно, а наш удел — лишь быть свидетелями подобных формализованных начал, зрителями неких commedia dell’arte — буколических сцен с обильной народной трапезой. Естественно, все нажрались до отвала, прикончили жареного барашка, вдоволь наговорились, осушили за здоровье друг друга бесконечные бокалы под бесконечные тосты, может даже, расчувствовавшись, затянули песню, и судьба Гавани была решена.

О да, инженер Деспот и ел, и пил вместе с ними и, смущенно улыбаясь, среди галдежа, здравиц и взаимных излияний видел сквозь рыжеватый винный туман очертания величественного волнореза, на котором в торжественном молчании возвышается полный достоинства маяк и даже в безоблачный день посылает ясные сигналы или отражает своими хрустальными стеклами лучи солнца и обольстительно подмигивает горизонту, словно калейдоскоп грядущего.

Вместе со всеми — но не расставаясь и с прекрасным видением инженер прибыл «на место действия». Он сидел в последней машине вереницы черных «мерседесов», ползущих среди скудного скалистого пейзажа и остановившихся На самом верху, где шоссе перешло в каменную площадку. Нескладным хором захлопали дверцы автомобилей.

— Отсюда всего красивей, — бросил на бегу какой-то человек, устремляясь к первой машине, чтобы услужливо открыть дверь. — Отсюда все видно лучше, чем на карте.

Вокруг них простиралось каменистое плато, похожее на застывшее море. С высоты, на которой они очутились, далеко внизу видно было, как синеет, растворяясь в туманной дымке, и настоящее море с поблескивающими на нем, словно мелочь, рассыпавшаяся из божьего кармана, крохотными островками.

Повсюду, докуда достигал взор, не чувствовалось следов человеческой руки. Может быть, только инженер, бессознательно, каким-то краешком ослепленной солнцем сетчатки, рассмотрел внизу, на самом берегу, с десяток домиков и часовню на кладбище — крапинки величественного пейзажа, которые, похоже, не были созданы людьми, испокон веков и до нашего времени создающими все вокруг, а являли собой те же творения господни, как зеленеющие по склонам кипарисы.