Гаршин
Шрифт:
Только бы он не решил, чего доброго, что в этих словах новая угроза, новый выстрел. Пусть знает, как много надежд связано с ним, как ждут от него слова добра и правды.
«Пишу Вам это, не грозя Вам: чем я могу грозить Вам? Но любя Вас, как честного человека и единственного могущегои мощногослугу правды в России, правды, думаю, вечной.
Вы — сила, Ваше сиятельство, сила,которая не должна вступать в союз с насилием, не должна действовать одним оружием с убийцами и взрывателями невинной молодежи. Помните растерзанные трупы пятого февраля, помните их!»
И пусть он поймет наконец, что именно в ответ на эшафоты и кандалы родились кинжал Кравчинского, револьвер Соловьева, динамит, взорванный в Зимнем.
«Но помните также, что не виселицами и не каторгами, не кинжалами, револьверами и динамитом изменяются идеи, ложные и истинные, но примерами нравственного самоотречения».
И еще раз, нужно еще раз повторить о самом главном. Чтобы это стало не случаем, не благим порывом, а переломом, новой эрой в политике.
«Простите человека, убивавшего Вас! Этим Вы казните, вернее скажу, положите начало казни идеи,его пославшей на смерть и убийство, этим же Вы совершенно убьете нравственную силу людей,вложивших в его руку револьвер, направленный вчера против Вашей честной груди.
Ваше сиятельство! В наше время, знаю я, трудно поверить, что могут быть люди, действующие без корыстных целей. Не верьте мне— этого мне и не нужно, — но поверьте правде, которую Вы найдете в моем письме, и позвольте принести Вам глубокое и искреннее уважение Всеволода Гаршина.
Подписываюсь во избежание предположения о мистификации».
Гаршин спохватился — у него не оказалось клея. Наспех одевшись, не застегивая пальто, он бросился на улицу. В лавке судачили о выстреле Млодецкого, о приговоре.
— Завтра утром и повесят, — рассудительно говорил кто-то. — Вздернут за милую душу. И поделом.
Не переводя дыхания, Гаршин взлетел по лестнице. «Заутра казнь. Заутра казнь», — повторял он, сам того не замечая, привычное сочетание слов. Он снова схватил перо и приписал:
«Сейчас услышал я, что завтра казнь. Неужели? Человек власти и чести! умоляю Вас, умиротворите страсти, умоляю Вас ради преступника, ради меня, ради Вас, ради Государя, ради Родины и всего мира, ради бога».
Уже запечатывая письмо, понял — не успеет! Не придет вовремя! Нужно срочно предпринять что-то!
Стук молотка гулко разносился по лестнице: в одной из квартир забивали гвоздь. Гаршину чудилось, будто где-то совсем рядом сооружают эшафот. Он сунул письмо в карман и выбежал из дома.
Был день как день. Серые сумерки. Люди шли по улице. Проезжали экипажи. Попались навстречу две дамы. Дамы громко смеялись. За окном магазина улыбающийся приказчик помогал разряженной девочке выбрать шоколадку. За девочкой, улыбаясь, наблюдал ее отец — солидный господин. Словно и не случилось ничего! Словно завтра на глазах у всех не будут убивать человека! Словно в полуверсте отсюда не сколачивают эшафот!
Вечером адъютант положил на поднос очередную пачку выражавших сочувствие телеграмм, писем, записок и отправился в кабинет к Лорис-Меликову. Граф только что утвердил приговор по делу Млодецкого.
— Охрана усилена? — спросил он у адъютанта.
— Так точно, ваше сиятельство.
— Не пускать сюда никого. Никого!
Упрямца никак не могли вытеснить из передней.
— Мне необходимо видеть графа, — повторял он.
Адъютант вошел в переднюю, недовольно посмотрел на жандармского офицера. Тот бессильно развел руками.
— Что вам угодно, милостивый государь? — поджав губы, спросил адъютант.
— Мне необходимо сейчас же видеть графа.
— Уже поздно. Его сиятельство отдыхает.
— Речь идет о жизни человека. Я не могу уйти.
Адъютант пожал плечами.
— Кто вы такой?
— Гаршин. Писатель Гаршин…
Его долго обыскивали. Раздели донага и разглядывали каждую складку одежды. Рассматривали в увеличительное стекло его ногти — нет ли под ними яда. Он стоял голый, содрогаясь от грубых прикосновений холодных жандармских рук. Наконец ему разрешили одеться. Адъютант небрежно кивнул головой на стоявший в углу стул:
— Ждите…
Большие часы в футляре из потемневшего дуба пробили десять, одиннадцать, полночь. Он все ждал…
Из ворот тюрьмы вышла небольшая партия заключенных. Их повели на Семеновский плац. Сзади громыхала по булыжнику телега, груженная бревнами и досками.
Часы пробили два. Появился недовольный адъютант.
— Прошу следовать за мной.
Главный начальник Верховной распорядительной комиссии граф Лорис-Меликов встал из-за стола.
— Рад познакомиться, господин Гаршин. Читал. Читал.
Граф улыбался. Эта улыбка стоила долгих часов ожидания.
Крупный, ладно скроенный, русобородый мужик в добротном синем кафтане и смушковой шапке ехал в купе первого класса. Он по-хозяйски развалился на удобном диванчике, рассказывал что-то смешное и сам же хохотал громко. Его спутники — два жандармских офицера — улыбались и по очереди подливали в бокал русобородого дорогой французский коньячок. Русобородый был лицом значительным. Немало «политических» перевешал он в разных городах империи. Года не прошло с тех пор, как затянул он петлю на шее Александра Соловьева. Это был известный палач Фролов. В перерывах между казнями он занимался грабежами на московских, окраинах. На этот раз его отыскали и спешно везли в Петербург, чтобы казнить Млодецкого.
— Пощадите, пощадите его!
— Вы, молодой человек, возбуждены и, видно, нездоровы. Я многое могу. Но не могу преступать закон. Я призван охранять его.
— Кто сильнее, тот должен первым бросить меч!
Надо было поскорее отделаться от надоедливого посетителя. Но осторожно — вряд ли стоит ссориться с литераторами. Граф дернул ленту звонка. Встал.
— Хорошо. Я обещаю вам… Но пока только отложить казнь. С тем чтобы пересмотреть дело…
Млодецкого разбудили. Помогли надеть неуклюжие ватные штаны, бесформенную куртку. Поставили на стол кружку с чаем. Млодецкий с наслаждением сделал несколько больших глотков. Больше никогда не будет его мучить жажда.