Гарнизон
Шрифт:
Дживс ощутила, как слегка покалывает колени — она находилась на ногах уже вторые сутки и ощутимо устала. Но стажер лишь затаила дыхание, ловя каждое слово Сименсена. Арбитр никогда и никому не рассказывал о своем происхождении. Непонятны было — с чего вдруг он решился на откровенность, да еще с подозреваемым еретиком. Но в любом случае, повесть Боргара была интересной, таинственной… и откровенно страшной.
— Десятину мы платили людьми. Те, кому казалась скучной жизнь рыболовов, уходили на службу Империуму, так что все были довольны, и разные смутьяны не нарушали старой доброй размеренности. Я бы сказал, это была достойная бедность, скромная, но честная.
Владимир чуть улыбнулся, с неожиданной теплотой на тонких губах, но Бронци, увидев сверкнувшие глаза без ресниц, лишь сжался еще больше.
— А потом пришел Хаос, — очень просто и буднично сказал Сименсен. — Последователи Слаанеш, но это мы узнали гораздо позже… Культ оказался небольшим, но хорошо организованным. Они поступили умно — разделились на несколько групп и начали захватывать острова, один за другим, внезапными атаками. Опустошив очередной поселок — уничтожали все следы, забирали неофитов и выступали к следующему. Так и двигались — скачками, от селения к селению, сразу в нескольких направлениях.
— Глупо, — неожиданно отозвался испытуемый. — В таких замкнутых сообществах нельзя долго хранить тайну, все друг другу родственники и постоянно общаются, заглядывают в гости…
— То, что происходит нечто непонятное, разумеется, стало ясно довольно быстро, — согласился Арбитр. — Но вот природу бедствия никто не осознал, потому что никто прежде не имел дела ни с Силами, ни с войной вообще. Ветераны очень редко возвращались домой, они предпочитали оседать на промышленных планетах, с пенсией и льготами. Да их и никогда не было много, отставников гвардии… Поэтому не нашлось того, кто мог бы подсказать и наставить нас. Так продолжалось несколько недель, а затем они пришли и в мой дом…
Сименсен поднял руки и посмотрел на останки пальцев, словно видел их впервые. Пошевелил, будто играл на невидимом инструменте, снова скривил губы от боли.
— Обычно считается, что все слаанешиты помешаны на сексе и похоти. На самом деле их увлекает гедонизм во всех проявлениях. Садизм — в том числе. Очень увлекает. Мне тогда было семь лет… И вот когда я понял, что наступил конец, появились они.
Дживс тихонько вздохнула и забыла о ноющих ногах, усталости и всем остальном.
— Имперская Гвардия, — сказал Владимир. — Кто-то все же смог послать зов о помощи, а рядом с Фиалкой оказался госпитальный корабль Мунисторума. Они пришли на помощь. Первый гвардеец, которого я увидел в жизни… Сейчас я понимаю, что это был уставший, измученный, раненный человек. Одежда на нем дымилась, лицо было в крови и грязи. Но тогда он показался мне прекрасным, как сам Бог — Император. Он убил культистов, спас меня, а сам погиб всего через минуту — пуля стаббера попала ему прямо в лицо. И он умер…
— Гвардейцев было очень мало, все-таки госпиталь, — продолжил Сименсен после долгой паузы. — Они сделали все, что было в человеческих силах и более того. Но культисты успели рассеяться, и бои шли еще несколько месяцев на множестве островов. Затем подошли основные силы Гвардии, чтобы не ввязываться в затяжную партизанскую войну, архипелаг обработал Флот. И моего дома не стало, на том закончилась история Фиалки. Большинство из тех, кто выжил, поступили на службу в армию. Мы ценили мирную жизнь, но умели помнить и ненавидеть. Кто-то предпочел удел беженцев без родины и дома. Но я пошел по иной стезе. Пока мои сородичи жаждали мести, я рассудил, что если бы кто-то вовремя истолковал тревожные признаки, если бы кто-то вовремя поднял тревогу… все могло сложиться совсем по — другому. Те, кто прибыли после, для расследования произошедшего, меня… поняли. И позволили поступить в Схолу. Так я стал Арбитром, тем, кто всегда бдит, всегда на страже.
— Милая история, душещипательная, — вымолвил Бронци. — Я щас прямо заплачу от сострадания к истории несчастного маленького арбитра.
— Увы, ты понял суть этой истории превратно, — вздохнул Сименсен. Он поднялся на ноги и открыл второй сундук. Солидная, тяжелая крышка поднялась без скрипа, открыв…
Дживс сглотнула, испытуемый нервно повел головой, насколько позволили оковы.
— Смысл и мораль моего рассказа заключались не в пробуждении жалости, — пояснил Арбитр, надевая рукава и пристегивая их к фартуку. — Я хотел донести до тебя совершенно иное.
Владимир подошел вплотную к массивному креслу из кованого, освященного металла, щедро оснащенного печатями чистоты и выгравированными литаниями, что уберегают от происков Зла.
— Мораль здесь очень проста. Я ненавижу вас, культистов всех мастей и сортов, — сказал Арбитр, и теперь в его голосе наконец прорвалась ярость — одновременно жгущая и в то же время тщательно контролируемая, как пламя в хорошо освященном атомном реакторе. — И я добьюсь от тебя правды, любыми путями. Поэтому будет лучше, если ты сэкономишь мое время и свои силы. Исповедайся мне, не скрыв ничего. Поверь, так будет лучше.
Бронци помолчал, а затем заговорил, с неожиданной твердостью и почти покровительственным превосходством. Переход от испуганной бравады к новому состоянию показался столь быстрым и неожиданным, что даже Сименсен недоуменно приподнял бровь. А у Дживс просто отвисла челюсть.
— Бедный маленький человечек, — проговорил испытуемый, не отрывая пронзительного взгляда от бледного лица Арбитра. — Бедный слуга давно мертвого господина, который лелеет обиды и несчастья прошлого, черпает в них силы и смысл жизни. Ты слеп и жалок, слуга. Слеп и жалок. Ты даже не стал восстанавливать изувеченные руки, чтобы не забывать, чтобы всегда помнить и подогревать свою злобу болью. Потому что в твоей жизни нет ничего, кроме ярма, что ты добровольно взвалил на себя. И боли, что ты лелеешь, чтобы не потерять совсем смысл своего убогого бытия. Мучай меня, слуга бога — трупа, терзай, рви на куски, но ты не узнаешь ничего. У меня есть то, чего ты лишен — ясность и свобода. И все, что изобретет твой больной разум, лишь пойдет мне на пользу. Меня ждет очищение, ведь утерянное нельзя потерять. Мое тело будет страдать, но дух возвысится! Я откажусь от телесного, и потому мне будут не страшны муки тела.
— Собственно говоря, самое важное я уже услышал, — ответил Арбитр на которого, похоже, пламенная тирада испытуемого не произвела ни малейшего впечатления. — Кхорнит сейчас выл бы от ярости и воспевал красоту крови, что прольется из его тела и достигнет трона черепов. Слаанешит умолял бы мучить его как можно дольше, поскольку боль есть обратная сторона и темный двойник плотских наслаждений. Последователь Тзинча постарался бы уйти в транс или поинтересовался, какую новую форму я намерен придать его телу. Но только один из Поганой Четверки кичится тем, что дарует своим адептам совершенное, чистое сознание, не привязанное к превратностям телесным. Что его слуги обретают страдание тела, но незамутненность духа. И мы ведь с тобой знаем, кто это, не так ли? Поэтому главное ты мне сказал и только что развернуто подтвердил. И все это лишь ценой короткой истории из давно минувшего прошлого. Но, как уже говорилось ранее, мне нужно больше.
Испытуемый сжал челюсти с такой силой, что Дживс показалось, будто она слышит скрип зубов. На мокром от пота лице Бронци стремительным калейдоскопом промелькнули ненависть, ярость, злоба… и страх.
— Однако ты ошибся в одном, — Владимир задумчиво посмотрел на открытый сундук и сияющие инструменты, разложенные в ложементах, выложенных красным бархатом. — Стажер, будьте любезны, вон ту бутылку с солевым раствором. Необходимо будет восполнять потерю жидкости у нашего гостя.
Леонор сделала пару шагов на негнущихся ватных ногах. Идея присутствовать при допросе уже не казалась ей такой уж хорошей, но отказываться было поздно.